— Папа! Смотри, какой я нашла большой желудь! Он какой-то коричневый. Папа, а это не тухлячок?

Этому слову «тухлячок» она научилась в детском саду. Нянечка, принимавшая природный материал, громогласно объявляла родителям:

— Предупреждаю, тухлячков нам сюда не носите! Только здоровый природный материал, пригодный для поделок.

Что доподлинно означал этот термин, я не знал, но, принимая из ладошек бегающих вокруг меня девчонок желуди и разные шишки, нюхая, вспоминал строгую нянечку и решал:

— Эта шишка годится. А этот желудь на всякий случай давайте выбросим.

Девчонок забавляла новая игра, и они наперебой несли свои находки мне на экспертизу. Протягивая ручонки, смотрели на меня снизу вверх и лукаво смеялись.

Я запомнил Женькины немного раскосые лунные глаза и по этим глазам узнавал ее и потом, когда малышки превратились сперва в неуклюжих, угловатых подростков, а потом, распускаясь, точно цветы из зеленых бутонов, незаметно превращались в юных красавиц.

О чем мечтают юные, постоянно смеющиеся девчонки? Думаю, не ошибусь, если предположу, что все как одна они мечтают о большой любви и о принце, единственном и на всю жизнь. Понятно, они не говорят об этом вслух, но мысли о сказочном принце или о галантном и не менее сказочном капитане Грэе из «Алых парусов» сопровождают чуть ли не каждую из них.

Спросите, откуда я это знаю? Моя дорогая матушка мне однажды призналась:

— Я была уверена, что однажды ты придешь.

— Откуда такая уверенность? Кто-то тебе об этом сказал?

— Нет. Мне никто ничего не говорил. Но почему-то я знала и ждала, что ты придешь и позовешь. А я отвечу: «Я готова пойти за тобой, мой дорогой принц».

— Но твой принц не смог предложить тебе ничего, кроме своей любви и пары этих вот рук. И ты все равно отправилась вслед за ним.

— Да. Потому что я тебя ждала.

И это после тридцати лет совместно прожитой жизни.

Выслушав такое откровение, даже если ты, ни о чем не подозревая, жил себе до этого разговора обычным заурядным человеком, то после невольно начинаешь ощущать себя принцем из сказки.

Наши дети выросли, и я потерял Женю из виду. Иногда, очень редко, замечая ее где-нибудь в очереди в кассу, приветствовал ее взмахом руки. Завидев меня, она тоже радовалась и, как в детстве, улыбалась мне своими чуть раскосыми восточными глазами.

Когда-то в юности на занятиях по философии нам говорили, что история развивается по спирали. Я писал конспект и размышлял, что раз этот закон всеобщий, то и относится лишь к целым эпохам, формациям и народам. А оказалось, он касается непосредственно каждого из нас.

Жизнь обернулась одним витком, и вот я уже с внучками нахожусь в Белоруссии. Мы кружим по газону вокруг руин старинного Лидского замка. На этом газоне под сенью огромного дуба скопилось такое множество отличных желудей, что никак невозможно было остаться к ним равнодушным и проследовать мимо. Тем более что Алиса, а она уже перешла в старшую группу детского сада, получила от воспитательницы задание: за летние месяцы собрать и по осени предоставить в детский сад природный материал для поделок.

Одним глазом я высматриваю подходящие желуди, а другим слежу за вездесущей Полинкой и вдобавок слушаю Алису:

— Дедушка, а этот подойдет? Этот не тухлячок?

Какое знакомое слово! И немедленно приходит на память, как четверть века назад мы уже собирали такие же желуди с их мамой и ее подружкой Женькой.

Этим летом я целую неделю не расставался со своими девчонками. Они уже не такие маленькие, какими были в прошлом году. С ними интересно.

Полинка может проснуться и вдруг ни с того ни с сего заявить:

— У меня и ножки, и ручки деревянные, наверно, я — Буратино. — Затем уточняет: — Нет, я не Буратино. Я — Буратинка-девочка.

А ночью я хоть и спал в соседней комнате, а слышал, как во сне она все повторяла:

— Я девочка, маленькая деревянная девочка. Я — не Буратино!

В Гродно выходим с ними на детскую площадку. Алиса лезет на турник и, зацепившись ногами, повисает головой вниз. В это время рядом с нами появляется папа с сыночком приблизительно Алисиных лет. Мальчик смотрит на мою старшую, повисшую головой вниз. Я понимаю, что и ему хочется точно так же забраться на турник и повиснуть, но он не решается.

Папа, видя нерешительность сына, начинает его подбадривать:

— Ты мальчик! И не должен ничего бояться. Видишь, даже девочка и та не боится высоты.

Наша Полина, которую я с ревом снял с турника буквально за минуту до появления этого мальчика на детской площадке, стоит здесь же и внимательно слушает речь его папы. Потом обращается к мальчику:

— Да, да. Лучше не лезь. Ты даже не представляешь, как это страшно!

Мы с папой мальчика смеемся. Потом я забираю девчонок, и мы снова отправляемся на поиски природного материала. Здесь же во дворе я видел каштаны, и мы пытаемся отыскать красивые, точно покрытые лаком, каштановые орехи.

К нам подбегает больной котенок. У него гноятся глазки и заметны большие проплешины на шерстке. Девочки собираются его погладить, я проявляю оперативность и отгоняю котенка. Полинка в негодовании высказывает деду:

— Дедушка! Он же маленький! Как можно обижать слабых?!

Маленький ребенок заступился за маленького котенка.

Помню, еще в апреле у нас в поселке рядом с аптекой меня окликнул женский голос. Поворачиваюсь:

— Батюшка! Как хорошо, что я вас встретила. У меня дочь болеет. Тяжело. Ей в церковь надо. Ей бы на исповедь, а сил уже нет.

Лицо женщины показалось мне знакомым, но в тот момент я ее почему-то не узнал. Достал визитку и предложил:

— Звоните. Приду к вам домой.

— Домой? Нам не хотелось бы вас утруждать.

— Звоните, это важно. Я обязательно к вам приду. Кстати, как имя вашей дочери? Я хочу о ней помолиться.

— Женя. Вы должны ее помнить. В детстве она дружила с вашей дочерью.

Через несколько дней я сидел на диване напротив Жени, и слушал ее исповедь, и вспоминал, как кормил их с Глашкой конфетами. Тогда я даже представить не мог, что ее жизнь сложится именно так. Так страшно. Она знала, что жить ей оставалось недолго. Врачи отказывались ее лечить. Слишком поздно.

Каялась Женька искренне и просила прощения. Я ее соборовал и причастил.

— Если будут силы, приходи в храм. Понадобятся деньги или какая-то помощь, не стесняйся, мы же свои, звони.

Пока мы с Женей молились, я заметил ее маленькую шестилетнюю дочечку. Та, заглядывая в комнату, смотрела на нас восточными глазками, такими же, как у ее мамы: «Мама, ты все?»

Ухожу от них, а у меня самого внутри будто все переломано. Малышка без мамочки остается. Иду и чувствую себя, словно я чашка кофе капучино, наполненная молочной пенкой по самую кромочку. Рядом с чашкой кусочек сахара. Бросишь его в пенку и гадай, прольется или нет. Вот и я иду, а чашка уже наполнилась по самому уровню глаз. Еще чуть-чуть — и прольется. Надо успеть дойти до машины, там меня никто не увидит.

Иду и вижу: мужики на «газели» мне дорогу перекрыли. Главное, вокруг все свободно, а мне перегородили, оставили только самую щелочку. Можно, конечно, попробовать и выехать задним ходом. Ребята оценят. Но это если с глазами все будет в порядке. А если прольется, я же в зеркала ничего не увижу.

Иду, и вдруг мысль: поделись с мужиками. Вылей на них немного. Мы же все братья, хоть порой об этом и забываем.

— Мужики, — говорю, — когда умирает старик, это нормально, это жизнь. Смерть — часть нашей жизни. Но когда умирают дети, оставляя еще меньших крох, это трагедия, мужики.

Один из них показывает пальцем:

— Что, в этом доме?

— Да.

Сажусь в машину. И чувствую, легче стало. Можно начать маневрировать. А они взяли и отъехали.

Я стекло опустил и тоже поехал. Помахал им рукой, они мне в ответ. И все нормально, и не пролилось.

После причастия и соборования у Жени появились силенки, и, несмотря на постоянную слабость и высокую температуру, она стала приходить на службы. За время болезни прочитала Евангелие и даже подходила ко мне с вопросами. В очередь на Причастие она всегда становилась последней.