Гол. Победный гол. Арена «Когтя» взревела. Его партнёры бросились обнимать его. Он позволил себя похлопать по шлему, но его улыбка была короткой, почти формальной. Он посмотрел прямо в камеру — и мой мир на секунду остановился. Не было явного послания. Но в этом взгляде, тёмном и бескомпромиссном, я прочла: «Я ещё не закончил».

Игра закончилась со счётом 3:2. Его назвали первой звездой. Он отбыл короткое интервью, односложно поблагодарив партнёров. И всё.

Я выключила телевизор. Тишина в квартире была теперь наполненной. Она гудела от той энергии, что он выплеснул на лёд. В нём не было сломленности. В нём был гнев, превращённый в топливо. И это было одновременно страшно и невероятно притягательно.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от него. Одно слово:«Скучаю».

Я улыбнулась, ощутив комок в горле. Он не говорил об игре. Не жаловался. Просто — скучаю. Как будто все эти часы ярости и демонстрации силы были лишь долгой, утомительной работой, а главное ждало его здесь, в этой тихой квартире.

Я ответила:«Я видела. Ты был невероятен. Возвращайся скорее. Здесь без тебя слишком тихо.»

Потом села к планшету. У меня была своя работа. Новая программа. Теперь, когда я увидела его ярость, холодную и контролируемую, я поняла, какой должна быть моя. Не истерика. Не выплеск эмоций. Ответ. Ответ на его силу. На его возвращение. Я должна была создать такое шоу, чтобы, когда он ступит на лёд «Дьяволов» снова, воздух трещал не от сплетен, а от напряжения перед битвой. От предвкушения нашей общей, несокрушимой мощи.

Игра в «Когте» была не поражением. Это был первый залп в нашей войне за возвращение. И я, как его союзник, уже готовила следующий.

День игры висел в воздухе тяжёлым, наэлектризованным свинцом. «Дьяволы» играли с главным соперником, и атмосфера на арене была не предвкушением праздника, а гулким напряжением перед боем. Для меня это было первое выступление после отъезда Тима, после всей этой истории. Я чувствовала на себе взгляды — не только зрителей, но и администрации, игроков, самой арены. Мне нужно было не просто выступить. Нужно было заявить. Вернуть контроль. Показать, что шоу — это по-прежнему наше оружие, а не слабое место.

Новая программа была на грани. Мэри выжала из меня всё. Это была не песня, а механический, гипнотический ритм, повторяющаяся фраза «Nothing can break us now». Ничто не может сломать нас сейчас. Я вышла в чёрном кожаном топе и штанах, лицо — бледная маска под сценическим гримом. Никакой улыбки. Только вызов.

Софи, Ната и Кейт работали как единый механизм, их движения — зеркальное отражение моих, только более резкие, угловатые. Мы заполняли пространство, не танцуя, а захватывая его. Я пела, и мой голос был не мелодией, а частью этого ритма, низким, настойчивым гулом, врезающимся в подсознание.

И всё шло идеально. Я ловила волну адреналина, чувствовала, как зал замирает, вовлечённый в этот гипнотический транс. Я делала сложный проход по центру льда, откинув голову назад, голос на максимальной мощности, когда краем глаза заметила движение у самого борта.

Техник, поправлявший кабель, резко выпрямился и неуклюже отступил прямо на мой путь. Увидел меня слишком поздно. Его глаза округлились в ужасе.

Столкновение было мгновенным и жёстким. Моя нога, скользившая по льду, наткнулась на его тяжелый ботинок. Я не упала красиво, как в постановке. Меня выбросило вперёд с нелепой, сокрушительной силой. Лёд встретил меня неумолимым ударом в бок, в голову. Звон в ушах. Острая, белая боль в боку. Грохот музыки, который вдруг стал далёким и искажённым.

Я попыталась встать на колено, но мир поплыл. Сквозь туман я видела, как Кейт бросилась ко мне, как зажегся красный свет у борта. И тогда, сквозь рябь в глазах, я увидела его.

Не врача. Не техника. Дина Фроста. Он выскочил на лёд из зоны игроков, где «Дьяволы» уже выстраивались на своё вбрасывание. В полной экипировке, с клюшкой в руке. Его лицо под шлемом было искажено не гневом, а чем-то другим — чистой, животной паникой. Он даже не бежал — он рванулся ко мне, скользя, едва не падая сам.

Он рухнул на колени рядом, оттеснив Кейт одним движением плеча.— Джонс! — его голос прозвучал резко, хрипло, прямо у моего уха. — Не двигайся. Где болит?

Я попыталась что-то сказать, но только слабо выдохнула. Боль в боку была огненной.— Ребро, — прошептала я. — Голова... кружится.

Я видела, как его взгляд метнулся к моему боку, к неестественному положению тела. Его лицо, обычно непроницаемое, стало серым. Он снял перчатку и очень осторожно, кончиками пальцев, провёл по моему виску, проверяя, нет ли крови.— Эй! — крикнул он через плечо, и его голос, привыкший владеть тишиной раздевалки, прорезал весь гул арены. — Носилки! Быстро!

Он даже не смотрел на тренера, на капитана, на игру, которая вот-вот должна была начаться. Его мир в этот момент сузился до меня, до лужицы света на льду и до нарастающей в его глазах ярости — но не на меня. На ситуацию. На боль. На то, что что-то пошло не так, вышло из-под контроля.

Санитары вынесли меня на носилках. И прежде чем меня унесли в тоннель, я увидела, как Дин, всё ещё стоя на коленях, резко сорвал с себя шлем и швырнул его об лёд. Не в истерике. В немом, сконцентрированном бешенстве. Потом он поднялся, не глядя на трибуны, и, не обращая внимания на начинающуюся игру, пошёл следом за носилками. Капитан Андерс что-то крикнул ему вслед, но Дин лишь отмахнулся, даже не обернувшись.

В машине скорой было шумно и холодно. Я лежала, прислушиваясь к боли, и сквозь полуоткрытые веки видела его. Он сидел на откидном сиденье напротив, всё ещё в коньках и развязанных щитках, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к моему лицу, но он не смотрел на меня как на человека. Он смотрел как на повреждённый актив. Его челюсть была сжата так, что вздулись вены на шее.— Глупость, — прорычал он сквозь зубы, обращаясь, казалось, к самому себе. — Несогласованность. Полный бардак.— Я... я сама не заметила, — пробормотала я.— Не твоя вина, — отрезал он, переведя на меня ледяной взгляд. — Твоя задача — выступать. Их задача — обеспечить безопасность. Они не справились. — Он отвернулся, уставившись в стену машины, но напряжение от него исходило почти осязаемое.

В больнице, пока меня осматривали, он стоял в коридоре, прислонившись к стене. Отказывался сесть, отказывался снять экипировку. Медсёстры бросали на него странные взгляды — огромный, мрачный хоккеист в полной амуниции посреди белых стен. Он игнорировал их. Он ждал. Как часовой.

Диагноз: ушибленное ребро, сильное сотрясение. Ничего критичного, но больно и нужно наблюдение. Когда мне разрешили встать, он вошёл в палату. Стоял в дверях, снова оценивающе глядя на меня.— Ну?— Жива, — сказала я, пытаясь улыбнуться, но вздрогнув от боли.— Глупая шутка, — он фыркнул, но в его глазах что-то дрогнуло. То самое, что было на льду — остаточный, невыплаканный страх. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по повязке на моем боку. — Две недели минимум. Никаких выходов на лёд. Никакой музыки. Ты поняла?— Это не твое...— Поняла? — перебил он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая заставляла замирать всю раздевалку.— Поняла, — тихо ответила я.

Он кивнул, удовлетворённый, и развернулся, чтобы уйти.— Фрост, — позвала я его. Он остановился, не оборачиваясь. — Спасибо. Что... помог.Он замер на секунду.— Это была неразбериха. Я её ненавижу, — сказал он просто. — А ещё я ненавижу, когда ломаются хорошие инструменты. Ты нужна команде в рабочем состоянии. — И он ушёл, оставив меня одну с болью, с запахом больничного антисептика и с новым, странным знанием.

Он испугался. Не за команду. Не за шоу. Он испугался за меня. Настоящего, животного страха, который заставил его забыть про игру, про всё. И в этом страхе, в этой его ярости на мир за причинённую мне боль, было что-то... ужасно личное. Что-то, что пробило его ледяную броню и показало трещину. Трещину, в которую я, кажется, нечаянно заглянула. И теперь не знала, что с этим знанием делать.