Но это было неправдой. Хорошо не было. Было прекрасно, головокружительно, но под этим, как под тонким, прозрачным льдом, чернела трещина безымянной тревоги. Как будто эта вспышка чистого счастья была чем-то запретным, за которым последует расплата. Как будто за нами наблюдали. И наблюдатель этому счастью не рад.

Остаток съёмок прошёл в лёгком тумане. Я выполняла указания, Нейт был доволен, Тим ловил мои взгляды, и в них читался немой вопрос. Я отводила глаза. Не хотела портить ему этот день. Не хотела признаваться в иррациональном страхе, который, казалось, витал в самом воздухе студии, смешиваясь с запахом старого кирпича и новой одежды.

Когда всё закончилось, и мы остались одни, собирая вещи, он подошёл сзади, обнял за талию и прижал подбородок к моему плечу.— Ты сегодня была невероятной. А этот поцелуй... — он замолчал, и его голос стал тише. — Он был настоящим. Для них, для нас. Для всех.— Да, — прошептала я, закрывая глаза, наслаждаясь теплом его тела, пытаясь им растопить внутренний лёд.— Но что-то не так. Скажи.

Он всегда чувствовал. Его радар на моё состояние никогда не давал сбоев.— Просто... глупое предчувствие, — выдохнула я, оборачиваясь к нему. — Как будто за нами кто-то наблюдал. И... ему не понравилось то, что он увидел.Тим нахмурился, его взгляд стал острым, охранным.— Здесь, кроме наших, никого не было. Охрана на входе.— Знаю. Наверное, нервы. Просто... такой день важный. Страшно, что что-то пойдёт не так.Он притянул меня к себе, крепко обнял, и в этом объятии была вся его сила, вся его решимость.— Ничего не пойдёт не так. Потому что мы — вместе. И мы справимся с чем угодно. Запомни это.

Я кивнула, уткнувшись лицом в его грудь, пытаясь впитать его уверенность. Но когда мы вышли на улицу, где уже темнело и зажигались фонари, холодный ветер донёс до меня отголосок чьих-то шагов за углом. Быстрых, отчётливых. И снова это ледяное касание страха под сердцем.

Предчувствие не ушло. Оно затаилось. Оно ждало. А день, который должен был стать одним из самых светлых, окрасился в тревожные, сумеречные тона. Мы выиграли битву за кадр. Но почему-то казалось, что где-то там, во тьме, только что началась настоящая война.

Арена в неигровой день — это призрак былых триумфов. Я шла по главному коридору, отгоняя от себя навязчивое, необъяснимое беспокойство. Внутри всё было будто натянуто, как струна. Вчерашние съёмки, поцелуй... и это чёрное, липкое предчувствие под ложечкой, которое не уходило, а только росло.

Поворачивая к кафе «Овертайм», я машинально подняла взгляд. И замерла.

У окна, за столиком, сидел Тим. А напротив него — девушка. Незнакомка. Длинные каштановые волосы, умное, симпатичное лицо, дорогой, но непринуждённый свитер. Она внимательно слушала, положив подбородок на сложенные руки. И эти руки... одна из них лежала поверх руки Тима на столе. Не просто касалась. Держала. Её пальцы мягко, но уверенно обхватывали его запястье. Это не было случайным касанием. Это был жест. Интимный, полный невысказанной близости. Знакомый.

А он... он не отнимал руку. Он сидел, слегка наклонившись к ней, и говорил что-то тихо, сосредоточенно. На его лице было выражение, которого я почти не видела — какая-то глубокая, серьёзная вовлечённость. И в уголках его глаз были те самые лучики, которые появлялись, когда он был по-настоящему увлечён разговором. С ней.

В горле встал ком. Сердце забилось так, что заглушило все звуки. Мой мозг лихорадочно пытался найти объяснение. Коллега? Нет, не похожа на спортсменку или сотрудников клуба. Дизайнер одежды? Но почему так... близко? Почему он позволяет ей так себя трогать?

И тогда она сказала что-то, откинулась на спинку стула и рассмеялась. Тихим, бархатным смехом. И Тим в ответ улыбнулся. Не той широкой, открытой улыбкой, что бывает у него со мной, а другой — более сдержанной, но от этого не менее искренней. Улыбкой, которой делятся с тем, кто знает тебя изнутри, без лишних слов.

Это была последняя капля. Я увидела не просто мужчину и женщину за столиком. Я увидела историю. Историю, которая была до меня. Которая, судя по этому взгляду, этому касанию, этой улыбке, никогда по-настоящему не заканчивалась.

Мир поплыл перед глазами. Я отступила, спина наткнулась на холодную стену. Я не знала её имени. Не знала, кто она. Но я знала всё. Всё, что нужно было знать. Он держал в руках не просто чашку кофе. Он держал в руках ниточку, ведущую в другую жизнь. Жизнь, где, возможно, всё было проще. Без хоккея, без сумасшедших графиков, без девушки со своими тараканами и публичными выступлениями.

Я развернулась и побежала. Слепо, отчаянно, куда глаза глядят. Слёзы хлестали по щекам, душили. Я влетела в первый попавшийся тёмный служебный коридор, прислонилась к холодному бетону и дала волю рыданиям. Всё рушилось. Такой хрупкой, оказалась, наша новая галактика. Её разрушил один взгляд, одна улыбка, один жест чужой женщины.

— Джонс.

Голос был как ледяной душ. Я вздрогнула и подняла голову. Передо мной, заслонив слабый свет из дальнего проёма, стоял Дин Фрост. Он смотрел на моё заплаканное лицо без тени удивления или жалости. Смотрел, как на сломанный механизм.

— Ты... что. Ты здесь делаете? — прохрипела я.— Иду в тренажёрный зал, — ответил он ровно. — Что случилось?Его прямой, почти грубый вопрос выбил меня из состояния истерики. Я вытерла лицо рукавом.— Тим... он... с какой-то...— С женщиной, — закончил он за меня. Его взгляд стал острым. — И?— И она держала его за руку! Они... они так смотрели друг на друга! — вырвалось у меня, и снова подступили слёзы.— И ты решила, что он тебе изменяет посреди дня в общественном кафе на арене, где его могут увидеть десятки людей, — констатировал он, и в его голосе прозвучала ледяная насмешка. — Гениальная логика.

— Ты не понимаешь ! Это было не просто... Это было...— Это было то, что ты сама себе додумала, не имея фактов, — перебил он. — Ты даже не подошла. Не спросила. Убежала. Как испуганный кролик. Это стратегия проигравшего, Джонс.

Его слова жгли, но они же отрезвляли. Стыд начал пробиваться сквозь боль.— Кто она? — спросила я тихо.— Это Линда Фостер. Бывшая одногруппница Рида. Юрист. Приехала в Чикаго по делам и, узнав, что он здесь, зашла поздороваться. — Он сделал паузу, давая информации улечься. — Они не виделись пять лет. Пять. Лет. Ты думаешь, за пять минут за столиком в кафе они успели возродить былую страсть? Или, может, они просто...разговаривали, как взрослые люди?

Я молчала, потупив взгляд. Логика его слов пробивала брешь в стене моей паники. Бывшая одногруппница. Пять лет. Пришла поздороваться.— Но... она держала его за руку, — упрямо повторила я, потому что этот образ жёг сильнее всего.— Возможно, она эмоциональный человек. Возможно, он рассказал ей что-то важное. Возможно, она просто благодарила за то, что он нашёл на неё время. — Дин фыркнул. — Вы, творческие люди, любите накручивать драму на ровном месте. На льду нет места драме. Там есть факты, скорость и холодный расчёт. Примени это к жизни.

Он протянул мне чистый, свёрнутый в трубочку эластичный бинт, который, видимо, нёс с собой.— Приведите себя в порядок. Или иди домой и реви там. Но не здесь. Здесь ты — часть команды. И твои истерики бросают тень на всех. В том числе и на него.

Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:— И если ты ему действительно доверяешь, дай ему шанс объясниться. Прежде чем выносить приговор. Судья, который слушает только обвинение, — плохой судья.

Он ушёл, его шаги быстро затихли. Я стояла, сжимая в руках этот глупый бинт, и его слова эхом отдавались в опустошённой голове. «Слушает только обвинение». Именно это я и сделала. Я вынесла приговор, даже не выслушав его сторону.

Стыд стал сильнее боли. Я дошла до ближайшей раковины в подсобке, умылась ледяной водой. Отражение в зеркале было жалким: красные глаза, размазанная тушь. Я глубоко вдохнула, пытаясь собрать осколки самообладания.

Я не позвонила ему. Я написала СМС, пальцы дрожали: «Видела тебя в кафе. Всё в порядке. Увидимся вечером?» Без упрёков. Без вопросов. Просто констатация. Я давала ему шанс. И себе — время прийти в себя.