И в его словах, в его спокойной уверенности, я нашла ту самую точку опоры, с которой можно было управлять чем угодно. Даже всеобщим вниманием. Даже собственным страхом. Потому что за моей спиной стоял он. Мой личный стратег. Мой непоколебимый центр управления. И с ним я могла позволить себе быть центром внимания для всего остального мира.

После чая и его тихого, одобряющего взгляда, тело, наконец, начало отпускать стальную хватку контроля. Усталость накатила тяжёлой, но приятной волной, превращая мышцы в вату. Я почти засыпала за столом, когда он снова заговорил, его голос звучал уже не как анализ, а как тёплое, бытовое приглашение.

— Ноги?Я кивнула, не открывая глаз. Он встал, подошёл, поднял меня на руки — лёгкую, как перо, после всех этих изнурительных часов, — и отнёс в ванную. Там уже был набран тёплый, пахнущий хвоей и мятой раствор для ног. Он посадил меня на край ванны и, присев на корточки, сам снял с меня тапочки и носки. Его большие, тёплые руки опустили мои ступни в воду. Боль, напряжение, холод — всё растаяло в этом тепле. Он массировал их, не как тренер, а как человек, который знает цену каждому натруженному мускулу.

— Мэри тебя на части не разобрала? — спросил он, надавливая на точку у меня на своде стопы, от чего по всему телу разлилась волна расслабления.— Почти, — прошептала я, откинув голову на прохладную кафельную стену. — Она говорила, что я должна быть не танцором, а... медиумом. Через которого говорит сама песня.— Рационально. Ты инструмент. И чем совершеннее инструмент, тем чище звук, — его логика была безжалостной и утешительной одновременно. — Ты слышала запись? Твой голос в припеве... он не звучал. Он давил. Как надо.— Это и было целью, — выдохнула я. — Сделать так, чтобы от этой песни нельзя было отвернуться. Чтобы она впивалась в кожу.— Получится, — уверенно сказал он, вытирая мои ноги мягким полотенцем. — Потому что ты не играешь. Ты в это веришь. Или заставляешь себя поверить. Что в данном случае одно и то же.

Он отнёс меня в спальню, уложил под одеяло и лёг рядом, притянув к себе так, чтобы моя спина прижалась к его груди. Его рука легла мне на талию, тяжёлая и успокаивающая.— Завтра выходной, — прошептал он мне в волосы. — Никакого льда, никакой музыки. Только сон, еда и, если захочешь, кино. Зарядка для «инструмента».— А четвёртый пункт? — спросила я уже сквозь сон, чувствуя, как его дыхание на своей шее становится ровным.— Входит в обязательное техобслуживание, — услышала я его сонный, довольный голос. — Без дополнительной оплаты.

И я заснула. Не с мыслями о гипнотическом бите и ледяных взглядах. А с ощущением тепла от воды в ванне, от его рук на моих ногах, от его тела за спиной. Это был другой вид контроля. Не захват внимания тысяч, а удержание в безопасности одного-единственного человека. И в этом была своя, непоколебимая сила. Сила тыла. Которая позволяла мне завтра снова выйти на передовую и пытаться подчинить себе целый мир. Потому что знала — какой бы ни был исход этой попытки, здесь, в этой тишине, меня всегда примут, отогреют и подготовят к следующему рывку.

Утро выходного дня началось не с будильника, а с солнечного зайчика, упрямо пробивавшегося сквозь щель в шторах и танцующего на его спящем профиле. Я лежала и смотрела, как свет играет на его ресницах, на грубоватой линии скулы, на расслабленном, безмятежном рте. Это лицо в бою было крепостью. Сейчас оно было просто... красивым. Человечным.

Он проснулся, не открывая глаз, лишь сжал руку, лежавшую у меня на талии.— Утро, — прохрипел он, и его голос был тёплым и разбитым от сна.— Выходной, — напомнила я, переворачиваясь к нему лицом.— Значит, план «ничегонеделание» в силе. — Он приоткрыл один глаз, изучающе на меня посмотрел. — Но сначала — еда. Дома пусто.

Поездка в магазин с Тимом была квестом на эффективность. Он вёл машину, я составляла список в телефоне.— Яйца, молоко, хлеб, что-то на ужин, — перечисляла я.— Стейки, — тут же предложил он. — С овощами на гриле. Белковая загрузка тебе не помешает.— А на десерт? — спросила я, улыбаясь.Он метнул на меня быстрый взгляд, в уголках его глаз собрались морщинки.— Ты.

В огромном гипермаркете он двигался, как танк по знакомой местности. Никаких блужданий. Прямо в мясной отдел, где он десять минут щупал и принюхивался к разным кускам говядины, ведя немой диалог с мясником, потом — к овощам, где выбирал только самое яркое и упругое. Я шла рядом, катая тележку, и ловила на себе взгляды. Узнавали. Шёпот: «Смотри, это же Тим Рид и та певица...». Он не обращал внимания. Его мир в эту минуту сузился до выбора идеального стейка и пучка спаржи.

На кассе, пока я раскладывала продукты, он вдруг исчез и вернулся с маленькой, невзрачной коробочкой.— Что это? — удивилась я.— Техническая необходимость, — сказал он, пряча коробку в карман. — Для вечера.

Дома, пока он колдовал на кухне, я накрывала на стол в гостиной. Не на кухонном острове, а на низком столике у дивана, чтобы можно было сидеть на полу на подушках. Зажгла толстую свечу, которую когда-то купила просто потому, что понравился запах — кедр и дым. Он вынес стейки, пахнущие углём и розмарином, и бокал вина для меня, себе — тёмное пиво.— Цивилизованно, — оценил он обстановку, усаживаясь напротив.— Выходной же, — улыбнулась я.

Мы ели медленно, разговаривали о пустяках. Он рассказывал забавный случай из юношеской команды, я — о том, как Элиза в школе пыталась подражать моему почерку. Смеялись. Просто смеялись. Без подтекста, без напряжения. Вино согревало изнутри, свеча отбрасывала тёплые тени на его лицо, делая его моложе и мягче.

Когда тарелки опустели, а свеча догорела почти до половины, он встал, протянул мне руку.— А теперь — десерт.

Он повёл меня не в спальню, а обратно на кухню. Достал ту самую коробочку. В ней оказалась маленькая, изящная колонка Bluetooth.— Чтобы не было фонового шума, — пояснил он, подключая её к своему телефону. — Только то, что нужно.

Он включил музыку. Не хоккейные гимны, не тяжёлый бит. Что-то джазовое, томное, с хриплым саксофоном и неспешным фортепиано. Звук был тихим, интимным, заполняющим только пространство между нами. Он снова взял меня за руку и медленно, в такт музыке, повёл в медленном, плавном танце посреди нашей же кухни. Его движения были неуклюжими, лишёнными грации танцора, но в них была такая твёрдая, уверенная нежность, что у меня перехватило дыхание. Он не говорил ничего. Просто водил ладонью по моей спине, а я прижималась щекой к его груди, слушая стук его сердца под тканью футболки.

Потом музыка сменилась на что-то ещё более медленное, и его губы нашли мою шею. Не страстно, а исследующее, как будто заново открывая знакомую карту. Его руки скользнули под мою футболку, ладони были тёплыми и шершавыми на коже. И в этот раз не было спешки, не было яростного взятия крепости, как бывало после триумфов. Было освоение территории. Медленное, внимательное, дотошное.

Он повернул меня к столешнице, его ладони легли на мои бёдра, пальцы вжались в кожу, оставляя следы влажности от только что вымытых рук. Его тело, тёплое и плотное, прижалось к моей спине от плеч до самых икр, и я почувствовала его возбуждение сквозь тонкую ткань его штанов. Он наклонился, и его губы коснулись того места, где шея переходит в плечо — не поцелуй, а медленное, влажное прикосновение, за которым последовал горячий выдох.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он прямо в ухо, и его голос, низкий и густой, заставил мурашки пробежать по коже. — От музыки? Или от меня?

Я не могла ответить. Его руки снова начали медленно двигаться вверх по моим бокам, поднимая края моей футболки. Большие пальцы провели по нижним рёбрам, и я ахнула. Он замер на секунду, прислушиваясь, потом продолжил, снимая ткань с меня одним плавным движением. Прохладный воздух кухни коснулся обнажённой кожи, но тут же его тело прижалось ко мне снова, согревая.

Одна его рука осталась на моём животе, ладонь лежала плоско и твёрдо, словно измеряя глубину моего дыхания. Другая медленно скользнула вперёд, к пряжке моих джинсов. Звук расстёгивающегося замка прозвучал оглушительно громко в тишине, нарушаемой только хриплым саксофоном. Он не спешил. Стягивал джинсы с меня долго, почти церемонно, помогая мне шагнуть из них, и они с мягким стуком упали на пол.