В главный дом я прихожу без пяти семь. Меняю обувь. Завязываю фартук. Провожу рукой по конскому хвосту. Я цепляюсь за рутину так, будто от этого зависит моя жизнь. Но мой шаг замедляется, когда я встречаюсь взглядом с его усталыми глазами.

Мёрфи медленно встает с табурета у кухонного острова. Волосы всклокочены — похоже, ночь была долгой. Мятая белая футболка. Темные джинсы. Босиком.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он прикладывает палец к губам и кивком указывает вправо. Через секунду я молча следую за ним к лестнице в подвал. Внизу мы резко сворачиваем направо и доходим до спальни в конце коридора. Иногда Вера спускается сюда, чтобы спрятаться от Хантера. Говорит, это самая тихая комната в доме.

Мёрфи закрывает дверь, как только я переступаю порог.

Я поворачиваюсь к нему, заламывая руки.

— Как мистер Моррисон?

— Ты в порядке? — спрашивает Мёрфи, словно мой вопрос не имеет значения. Страдание на его лице обрушивается на меня, как двадцатифутовая волна, накрывающая берег.

— Да, — шепчу я.

Он отталкивается от двери.

— Как мистер Моррисон?

Мёрфи проводит костяшками пальцев по моей левой щеке. Я закрываю глаза и подаюсь навстречу его прикосновению. Когда его рука исчезает, я снова открываю глаза. Интенсивность его взгляда, прикованного к моему, заставляет все вопросы испариться.

Вокруг пугающая тишина, слышно только, как сердце бешено колотится в груди, когда он обвивает мою талию руками, чтобы развязать фартук. Ни один мускул в моем теле не протестует, ни тени сомнения или колебания.

Хантер умер?

Где Вера и Блэр?

И почему я не могу сделать поиск ответов на эти вопросы своей первостепенной задачей?

Отбросив фартук на пол, Мёрфи наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Привет.

Мурашки бегут по коже, когда он целует меня в шею, расстегивая платье. Как только он спускает его с моих плеч, я тянусь к краю его футболки. Он хватает ее за воротник сзади и стягивает через голову. Наши рты сталкиваются, языки исследуют знакомую территорию.

Ловкими пальцами он расстегивает мой бюстгальтер, и я бросаю его на пол. Мёрфи нежно сцепляет мои запястья за спиной, заставляя меня прогнуться. Мои затвердевшие соски трутся о волоски на его груди, и ноющая боль внизу живота превращается в нечто гораздо более сильное, чем я могла себе представить. И о боже… как же я это представляла.

Он опускает голову, целуя и покусывая мою шею, при этом усиливая хватку на моих руках, чтобы грудь подалась еще чуть сильнее вперед.

— О-о-ох… — стону я секунду, прежде чем прикусить нижнюю губу, чтобы заглушить реакцию, когда он берет сосок в рот и слегка тянет зубами. Он переключается на другой и повторяет то же самое.

Я кусаю губу до тех пор, пока мне не начинает казаться, что я чувствую вкус крови. Не помню, когда в последний раз была настолько возбуждена, на грани оргазма. Мои колени подкашиваются, и он усмехается, касаясь губами моей кожи, одновременно отпуская мои руки и сосок.

Я впиваюсь пальцами в его волосы, сжимая их в кулаки, чтобы притянуть его для еще одного глубокого поцелуя. Его рука ныряет в трусики, выбивая остатки воздуха из моих легких, когда два пальца входят в меня.

— Больше никогда, мать твою, не пытайся уйти от меня так, как тогда, — говорит он глубоким, непоколебимым голосом. Мы стоим, прижавшись лбами друг к другу, тяжело дыша, и мое дыхание прерывается каждый раз, когда он толкается пальцами глубже.

Именно так, как нужно.

Он не просит меня стать его. Он просит меня не сходить с ума — так, как я начала это делать прошлой ночью после того, как делала Хантеру искусственное дыхание, как делала в ту ночь, когда машину занесло на дождливой дороге.

Мёрфи вынимает пальцы и подается вперед, стягивая мои трусики до самых колен.

Я издаю резкий вдох, а затем моя челюсть разжимается в беззвучном крике, когда его язык пронзает меня между ног.

— О… господи… — Я зажмуриваюсь и запускаю пальцы в его волосы, с силой дергая их, пока наслаждение скребет по каждому нервному окончанию моего тела. Когда я отступаю назад на своих туфлях на танкетке, он падает вперед, на колени, хватая меня за задницу, словно изголодался по мне, мыча от удовольствия, впиваясь пальцами в мою плоть.

Мои колени подгибаются, и я опускаюсь на край кровати, но Мёрфи не отстраняется, оставаясь лицом между моих ног; он освобождает одну ногу из трусиков, чтобы раздвинуть меня шире, пожирая неумолимым языком.

Я выгибаю спину, тело извивается и содрогается, пока одна рука все еще сжимает его волосы, а другая ищет опору в постельном белье подо мной.

— Мёрф… — дышу я. — Мёрфи, я…

Он разжимает пальцы на моей ноге, и я слышу тихий скрежет молнии: он расстегивает джинсы, а его язык в последний раз проходится по клитору, и я достигаю оргазма.

Моя голова мотается из стороны в сторону, сердце неистово колотится в груди, оглушительное эхо отдает в ушах.

— Да-а… — Мой пресс напрягается, тело пульсирует, и мне кажется, будто меня перенесло куда-то, в то место, которое знаем только мы, куда мы привыкли сбегать восемь лет назад.

Как только зрение возвращается, он возвышается надо мной, сдвигая джинсы и трусы ровно настолько, чтобы освободить себя. Это тот Мёрфи, которого я помню. Яростный, нетерпеливый мужчина, который не станет тратить время на то, чтобы раздеться полностью, прежде чем войти в меня.

— О, Иисус! — выдыхаю я, когда он делает именно это.

— Элис, — он проводит языком по моей груди вверх, а его рука скользит под колено, — ты такая охуенно красивая. Я хочу умереть внутри тебя, детка.

Мёрфи сосет кожу на моей шее, пока его таз ритмично врезается в мой.

Его полуприкрытые глаза впиваются в мои груди, когда он приподнимается на руках, упершись ладонями в матрас по обе стороны от моей головы. Кровать скрипит, содрогаясь и немного сдвигаясь, мягкое изголовье глухо постукивает о стену.

— Зачем ты рушишь свой мир? — шепчу я. Глаза тяжелые, сердце готово выскочить из груди, и я не хочу ничего, кроме как заявить права на мужчину, который сейчас внутри меня.

За веками я вижу нас восемь лет назад: мы на диване, Мёрфи входит в меня, а на проигрывателе крутится «Я тебе не принадлежу» Лесли Гор. Мы кончили с разницей в секунды, и он прошептал мне на ухо: «А я хочу, чтобы принадлежала».

Я не знаю, что это значит или значит ли это хоть что-то помимо неконтролируемого притяжения, которое было между нами с того самого дня, как он встретил меня на заднем дворе с Арнольдом Палмером. Но я знаю: с Мёрфи Пэддоном всё будет в порядке. Я его не сломала.

Он жил дальше, сохранив в себе огромную способность любить. Его сердце растягивается без границ. Моё же просто… ломается.

Когда мы целуемся, кажется, что остальной мир исчезает. Возможно, это ощущение возникает потому, что я максимально упростила свою жизнь, почти не заботясь ни о вчерашнем, ни о завтрашнем дне. Но у Мёрфи есть жизнь. Настоящая. Ему есть что терять. Есть люди, которым он может причинить боль. Ответственность и обязательства.

Мы что, вернулись к началу? Я для него — способ сбежать? Ему нужна эта передышка, чтобы прийти в себя?

Вопросы гаснут, когда мы отстраняемся друг от друга; мои пальцы разжимаются, выпуская его спину. Секунд тридцать всё идеально. Полное умиротворение. Каждая клетка моего тела вибрирует от чистого восторга и эйфории.

— Мёрфи. — Его имя срывается с моих губ.

Что же мы наделали?

Прежде чем уязвимость и сожаление успевают заполнить пространство между нами, он перекатывается на бок, прижимая меня к себе так плотно, что между нами не остается ни сантиметра свободного места.

Если он сейчас борется со своей совестью или жалеет, что привел меня сюда, я об этом никогда не узнаю. Я чувствую только его терпеливые губы, прижатые к моему лбу, и нежные руки, ласкающие мою обнаженную спину.

— У Хантера был сердечный приступ. Ему поставили стент [установка стента, то есть специального крошечного каркаса (часто в виде металлической сетчатой трубочки), который вводят в суженный или заблокированный сосуд, или проток. Стент раскрывается внутри и удерживает стенки открытыми, восстанавливая нормальный кровоток или отток жидкости]. И он должен полностью восстановиться, спасибо тебе, — говорит он.