— О боже мой, — шепчу я, прижимая руку к груди; сердце колотится о ладонь.

Он — жених единственного ребенка Моррисонов.

Вот так.

Я закрываю глаза и повторяю это несколько раз, чтобы не терять самообладания.

Не раскисай, Элис.

Я нанятая горничная. Это моя работа и роль, которую я выбрала. Так что я возвращаюсь в образ. Опустив подбородок, я поправляю фартук, натягиваю на лицо улыбку и возвращаюсь в столовую, несмотря на то что из-за бешено стучащего сердца мне трудно дышать.

— Если вам еще что-нибудь понадобится, я буду на кухне, приберусь, — говорю я, дрожащей рукой ставя корзинку с нарезанным хлебом на закваске в центр стола.

— Спасибо, Элис, — с гордостью произносит мистер Моррисон.

Что здесь делает Мёрфи? Эти люди восхитительно чокнутые. Хантеру нравится выражение ужаса на лице его дочери, потому что — кто вообще нанимает «горничную»?

— Что происходит? — спрашивает Блэр, пока я вытягиваю шею, прислушиваясь и выставляя ежевичный сорбет, чтобы он немного подтаял.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Хантер.

— Я имею в виду ее, горничную.

— Милая, успокойся. Все в порядке. Твой отец просто любит выводить тебя из себя. Когда мы наняли Элис, мы в шутку назвали ее горничной. Это все просто смеха ради. Она нам очень помогает.

Вера — мой любимый персонаж в этой причудливой вселенной: она играет на оба фронта.

Хантер откашливается.

— Мы дали ей работу. Хорошо ей платим. И она может бесплатно жить в гостевом домике. Я думал, ты будешь гордиться нами за помощь нуждающимся.

— Вы шутите? — Голос Блэр дрожит. — Она привлекательная белая девушка. Насколько сильно она может нуждаться? — И в этом она права. — Мама наняла тебе любовницу.

— Блэр Эшли Моррисон, что ты себе позволяешь? — Голос Веры резко рассекает пространство комнаты.

— Ты уверен, что хочешь во все это ввязываться, Мёрфи? Моя дочь никогда не испечет для тебя хлеб.

— Мне... э-э... нужно в уборную, — говорит Мёрфи.

Звук его голоса раскапывает воспоминания, которые не стереть никакими таблетками.

— Все в порядке, детка? — спрашивает Блэр. — Извини. Я не пытаюсь затеять ссору с отцом.

Я высовываюсь из-за угла в тот момент, когда она касается его руки. Мёрфи одаривает ее дрожащей улыбкой.

— Все... э-э... нормально, — бормочет он.

Я резко отдергиваю голову, чтобы спрятаться, и вжимаюсь в стену, пока он проходит мимо кухни по пути в ванную. Затем снова сосредотачиваюсь на десерте. К тому времени, как я наполняю креманки двумя маленькими шариками сорбета и украшаю их листочками мяты, Мёрфи уже возвращается в столовую.

— Ты всегда была горничной, Элис? — спрашивает Блэр, когда я собираю пустые тарелки и заменяю их стеклянными креманками с сорбетом; мои руки все еще дрожат, потому что я чувствую на себе его взгляд.

— Нет, мисс Моррисон, — говорю я, откашливаясь. — Но я надеюсь, что ваши родители пока довольны моим исполнением обязанностей. На них одно удовольствие работать, — произношу я, имея в виду слово «исполнение» в самом буквальном, театральном смысле.

Мистер и миссис Моррисон выпрямляются в креслах, приподняв подбородки на пару сантиметров. Лесть имеет огромный вес в мире раздутых банковских счетов и непомерного эго.

— Ты отлично справляешься, Элис, — говорит Вера. — Спасибо. На этом все. Когда закончишь на кухне, на сегодня нам больше ничего не потребуется.

— А как же ужин? — спрашивает Хантер, поднося ложку ко рту.

Я стараюсь не сводить с него глаз, но краем глаза замечаю, что жених Блэр к своему сорбету даже не притронулся.

— Я забронировала столик, — отвечает Вера.

— А кто расстелет мне постель? — Теперь Хантер просто забавляется со своей женой и дочерью, подначивая их ради реакции.

— Что, прости? — Блэр заглатывает наживку.

Я медленно выскальзываю из комнаты.

— Твоя мама помешана на пледах и декоративных подушках, поэтому Элис складывает все это в аккуратную стопку и откидывает одеяло, следя за тем, чтобы простыни были гладкими и натянутыми — как раз так, как я люблю.

— Мы все еще говорим о постельном белье? — спрашивает Вера.

— О боже мой, мама!

Вера и Хантер смеются, а я с тревогой жду, когда все доедят десерт, чтобы я могла прибраться и свалить отсюда к чертовой матери.

Спустя час на кухне идеальный порядок, закваска подкормлена, а меню на завтра спланировано. На любимой рубашке мистера Моррисона нужно пришить пуговицу, но я займусь этим завтра, поскольку Вера, похоже, спит и видит, чтобы я поскорее ушла.

— Ты меня помнишь?

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд, снимая туфли на танкетке у черного хода, чтобы переобуться в кожаные балетки. Внутри все сжимается, когда я смотрю на него. Его плечи кажутся шире, мускулистее. Тень щетины на лице стала гуще. В нем просто стало больше... всего. И в самом лучшем смысле этого слова.

Мёрфи смотрит на меня с обреченным выражением: на лбу залегла боль, руки засунуты в передние карманы. Я на мгновение замираю. Он дает мне выбор? Моя совесть несколько секунд пережевывает это мучительное решение.

Теперь я в порядке.

Он помолвлен с дочерью моих нанимателей.

Что хорошего принесут воспоминания?

Я снимаю фартук и вешаю его на крючок из матового серебра.

— Лицо знакомое, но никак не могу вспомнить, откуда.

Это вариант правды, пусть и с натяжкой. Если честно, я помню не все — например, как именно все закончилось.

Его брови сурово сдвигаются, и мое сердце болезненно сжимается в ответ.

— Напомнишь? — говорю я с жестокой небрежностью, незапланированной, но кажущейся необходимой.

Он не станет мне напоминать. Только не в этом доме. Не тогда, когда он влюблен в другую женщину. Я надеюсь.

— Ты... — Он тяжело сглатывает.

Дыхание застревает в горле, подавляя мою реакцию на муку в его глазах и глубокие морщины нерешительности на его лице, но я чувствую эти эмоции, и мне больно, потому что я никогда не хотела никому причинять вреда. До этой самой секунды я не знала наверняка, что он стал сопутствующей потерей.

Мёрфи выдавливает улыбку, и в ней сквозит чистая жалость.

— Думаю, это все-таки была не ты. Извини.

Его искусственный ответ тянет и рвет нити моей души. Все должно было быть совсем не так.

— Наверное, у меня просто лицо такое, знакомое, — говорю я.

Этот мужчина может пустить мою жизнь под откос. Мне нужно уволиться и бежать. Ничего хорошего не выйдет из того, чтобы провести это лето так близко друг к другу. Мой фасад рухнет, или его жалость иссякнет, оставив его наедине с неконтролируемой потребностью требовать ответов.

— Что ж, полагаю, еще увидимся, — произношу я.

Несмотря на его попытки казаться равнодушным, от меня не ускользает, как он едва заметно вздрагивает.

— Да, — бормочет он.

Под его пристальным взглядом я выхожу через заднюю дверь.

Один вдох. Два вдоха.

Один шаг. Два шага.

Оказавшись за живой изгородью, я со всех ног мчусь к гостевому домику.

— Эй!

Я ахаю, прижимая ладонь к сердцу, когда Каллен хватает меня за запястье, не дав дойти до двери.

— Что случилось? — спрашивает он, прищурив глаза.

Я несколько раз мотаю головой.

— Ничего, — говорю я, тяжело дыша.

— А чего тогда бежала? — Он усмехается, поворачивая бейсболку козырьком назад ради поцелуя и тесня меня спиной к двери.

Он здесь ради секса. В этом и заключаются наши отношения. Каллен разведен, у него двое детей и требующая полной отдачи работа. Секс — это всё, что он ищет. А я большую часть дней эмоционально опустошена, так что секс меня вполне устраивает.

— Откуда ты узнал, что я освобожусь так рано? — спрашиваю я, пока он целует мою шею.

— Я не знал. Хотел приготовить ужин и сделать тебе сюрприз.

— Да ладно? — Я отталкиваю его и ухмыляюсь. — Ты собирался приготовить мне ужин?

— Да. Иногда я бываю заботливым. — Он снова обвивает мою талию рукой и продолжает целовать шею. — Это такой ужас, что они заставляют тебя носить это церковное платье. Когда ты прислала мне ту фотку, я думал, ты прикалываешься.