Я смеюсь, когда вижу вывеску перед входом с названием постановки: «Алиса в Стране чудес».

Театр заполнен меньше, чем наполовину, так что мне не составляет труда заметить длинные волнистые каштановые волосы Элис в третьем ряду от сцены. Я сажусь на заднем ряду и пролистываю программку со списком актеров. Если настоящая фамилия Элис — Йейтс, и у неё есть брат, то у его сына тоже должна быть фамилия Йейтс. Но никого с такой фамилией в списке нет.

Во время финальных оваций Элис выбирается из своего ряда, прижимает к себе сумочку и поднимается по проходу к выходу. Мельком взглянув назад, она замечает меня и замирает. Но как только я встаю, она выходит из зала, а затем и из здания, будто меня не видела.

— Не делай вид, что не знаешь, что я здесь, — говорю я, следуя за ней к машине, припаркованной вдоль улицы.

— Я притворяюсь, что ты меня не преследовал, потому что это было бы жутко. — Она открывает дверцу.

— Любопытно. А не жутко. Ты сказала мне, что единственный ребенок в семье. Но при этом у тебя есть племянник. Я в замешательстве.

Она вздыхает и обходит машину, чтобы выйти на тротуар.

— Я единственный ребенок в семье.

Я жду продолжения, но она лишь скрещивает руки на груди и молчит.

— Тебе просто нравится смотреть спектакли? Это логично, учитывая, что ты говорила, будто сама играла. И твоя мама это подтвердила.

После короткой паузы она кивает.

— Я просто хочу узнать тебя. По-настоящему узнать.

— Ты помолвлен с другой женщиной.

— И я изменил ей. Так что меньшее, что ты можешь сделать — это помочь мне понять, почему.

У неё отвисает челюсть.

— Помочь тебе понять? — Она издает сухой смешок. — Это не я прижала тебя к двери и сказала расстегнуть платье. Это не я целовала тебя, сажала на столешницу и срывала с тебя белье. Это не я изменила…

Каллен.

Он не такой уж и не важный. Я вижу это по её виноватому лицу. Может, она и не помолвлена, но её сердце занято. Каллен вряд ли обрадовался бы тому, что между нами произошло. И я бы не стал его винить.

— Да, — её плечи расслабляются. — Мне нравится смотреть спектакли.

— Так что ты делала на футбольных полях в тот день, когда познакомилась с Калленом?

Элис хмурится.

— Прости. Я знаю, ты хочешь узнать меня, потому что чувствуешь, что не можешь мне доверять. И я не могу изменить прошлое, как бы сильно ни пыталась заставить тебя понять его. — Она протягивает руку. — Я Элис Йейтс. Может, начнем сначала?

— Начнем сначала? — я смеюсь. — Типа вычеркнем прошлое? Какую его часть? Только трагические моменты? Те две недели, что мы провели вместе? Тот день в ванной, когда ты расстегнула при мне платье? Случай на кухне? Или в той, другой ванной?

Её рука опускается.

— Если я сделаю вид, что ничего этого не было, то мои чувства к тебе — а я не могу их игнорировать — становятся чертовски неуместными, — говорю я.

— Они и так неуместны.

Я качаю головой.

— Элис, — я сцепляю руки за затылком, опускаю голову и смотрю на свои ботинки, — я думаю о тебе постоянно. Когда должен работать. Когда бегаю по утрам. Каждый раз, когда вижу бассейн. Когда Хантер включает музыку у себя в кабинете. Утром, днем и ночью. — Я поднимаю взгляд. — Я, блядь, думаю о тебе, даже когда лежу в постели со своей невестой. Не потому, что хочу. Я не хочу. Я люблю её, и этого должно хватать, чтобы хоть на чертов миг выбросить тебя из головы, но не хватает. Ты хоть представляешь, каково это?

На её глазах выступают слезы, она отводит взгляд и вытирает их.

— Да, — шепчет она.

— Можешь сказать мне хотя бы одну правду?

Она шмыгает носом и смотрит на меня.

— Я был для тебя просто побегом? Актером в твоей пьесе? Иллюзией в твоем двухнедельном отпуске от реальности? Или между нами было что-то настоящее?

Она вздрагивает.

— У меня такое чувство, будто… — я запрокидываю голову к небу, упираю руки в бока и тяжело вздыхаю, — …я потерялся. Погребен под дюжиной идеально упакованных, вложенных друг в друга коробок. И чтобы найти то, что я ищу, мне приходится рвать всё в клочья.

Элис хмурится, а затем несколько раз едва заметно кивает.

— Я порвала всё в клочья, — она смеется, но это звучит почти как всхлип. — А потом сожгла всё дотла, оставаясь в самом эпицентре.

Я не слышу машин на улице, не замечаю прохожих. Всё вокруг расплывается, пока мы не остаемся в своем собственном пузыре.

— Если тебе от этого станет легче, я бы сама себе не доверяла.

Я поникаю от сожаления. Зачем я это сказал?

Элис улыбается, и это ощущение сродни тому, как будто кто-то невидимый приподнимает мой подбородок, давая понять: мне не стоит испытывать раскаяние.

— Есть причина, по которой ты помолвлен, а я живу на задворках чьего-то чужого «жили они долго и счастливо».

Господи…

— Элис…

Она качает головой.

— Не надо. Когда мне было плохо, я искренне думала, что не доживу до тридцати. После смерти Криса само дыхание казалось роскошью, которой я не заслуживаю. Буквально всё в моей жизни сравнивается со смертью. Когда у меня не было работы, я думала: «Ну, по крайней мере, я не мертва». Брак? Семья? Любовь? Это кажется чем-то невероятно развратным для того, кто, вероятно, вообще не должен был остаться в живых.

— Что? — выдавливаю я, будто кто-то вышиб из меня весь воздух. Не раздумывая, я хватаю её за лицо, заставляя посмотреть на меня. А затем опускаю свой лоб на её лоб. — Никогда не говори так. Слышишь меня?

Она хватается за мои запястья и тяжело сглатывает.

— Ты меня слышишь? — повторяю я.

— Да, — шепчет она.

Я поднимаю голову и прижимаюсь губами к тому месту, где она только что была.

— Мне пора, — говорит она.

— Нет. Давай что-нибудь съедим. Выпьем. Прогуляемся. Что угодно. Просто… не уходи пока.

Её брови сдвигаются от нерешительности.

— Тебе не обязательно сжигать всё дотла, как это сделала я.

Мой большой палец касается её щеки.

— А что, если я хочу?

Мы идем в ближайшее кафе, она заказывает салат, а я беру кусок торта «Черепаха» с мороженым.

— Хочешь, чтобы я утащил твой салат? — поддразниваю я, когда она тянется через стол и вонзает вилку в мой торт, зачерпывая внушительный кусок.

Она открывает рот, как акула, и запихивает торт внутрь. Когда она ухмыляется с мороженым, стекающим по подбородку, моё сердце становится таким же тягучим, как карамель.

— Угощайся, — бормочет она с набитым ртом.

— Еще не поздно вернуться к своему призванию.

Она щурится.

— Актёрству.

— М-м. — Она кивает. — А как ты думаешь, чем я занимаюсь сейчас? Каждый день я надеваю костюм, делаю прическу и макияж, а потом выхожу на сцену. Только эта сцена — многомиллионный особняк. И вместо оваций я получаю тонкие комплименты и доступ к бассейну.

— Значит, я тоже актёр? — спрашиваю я.

Она делает глоток чая из гибискуса и пожимает плечами.

— Конечно. Мы все актёры в этой штуке под названием жизнь. Мы примеряем на себя роли: супруг, родитель, ребенок, друг, начальник, подчиненный… любовник. — Её губы подергиваются в намеке на улыбку, но она так же быстро исчезает. — Мы даже не знаем, зачем здесь находимся. Чтобы сделать мир лучше? Чтобы любить? Размножаться? Или просто существовать? А может, это игра? Никто не знает. Но мы не знаем, что ещё делать. Вот мы и занимаемся тем, что называется «жизнь». И у нас есть традиции и правила, которые, по идее, должны облегчать всё это и придавать существованию хоть какой-то смысл. Но мне кажется, что меня здесь быть не должно… — Она быстро и решительно мотает головой, не давая мне возразить. — Так что в каком-то смысле правила ко мне не относятся. И это освобождает. Однако ты идешь по проторенному пути, так что правила должны для тебя кое-что значить.

— Какие правила?

— Те, что говорят: люби, почитай и цени ту, которую выбрал, и будь ей верен, отрекшись от всех остальных. — Она снова тянется вилкой через стол.