— Предательница, — бормочет Хантер, когда я ставлю перед ним сорбет, но он не может сохранять серьезное лицо, потому что слишком большой любитель пофлиртовать.

Вера бросает на меня взгляд, который говорит: «Игнорируй его».

— Вы сдавали свой гостевой домик в аренду до того, как Элис начала у вас работать? — спрашивает мама.

— Нет. У нас нет ни малейшего желания связываться с таким видом недвижимости, — отвечает Вера.

— Мёрфи, наверное, мог бы дать вам пару советов, — говорит Джанель.

— О да. У него был дом недалеко отсюда, — добавляет мама.

— Откуда Криста знает о твоей недвижимости? — спрашивает Блэр с улыбкой, от которой зубы сводит.

Мама морщит нос.

Мёрфи прочищает горло, на секунду прижимая салфетку к губам.

— Не уверен, как эта тема всплыла, но это случилось.

Черт.

— Мам, не пора ли тебе на прогулку вокруг озера? — я встаю, глядя на маму с натянутой улыбкой. — Ты же знаешь, как важно делать десятиминутную прогулку после каждого приема пищи, чтобы держать уровень глюкозы под контролем.

— О, ты диабетик? — спрашивает Вера.

— Нет, — мама натягивает фальшивую улыбку и встает, потому что понимает: я ею недовольна. — И, вероятно, именно поэтому я совершаю десятиминутную прогулку после каждой еды.

— Молодец. Я бы не смогла выпить столько вина и гулять вокруг озера, не упав в воду. Элис, возможно, тебе стоит прогуляться вместе с мамой, — предлагает Вера.

— Она справится, — я крепко беру маму за руку. — Провожу её, а потом уберу со стола и вымою кухню.

— Было приятно познакомиться, Джанель, — говорит мама.

— И мне, — Джанель улыбается, словно только что нашла новую лучшую подругу.

Блэр тоже встает, крепко сжав челюсти, и бросает салфетку на стол.

— Знаете что? Думаю, мне нужно проветриться. Пап, давай возьмем один из твоих кабриолетов и покатаемся.

— О, это звучит заманчиво, — говорит Вера. — Но без курения, дорогая.

— Тогда будет не так уж и весело, — с каменным лицом отвечает Хантер.

— Похоже, мы едем кататься, — Мёрфи доедает последний кусочек сорбета.

— Нет, милый. Думаю, тебе стоит проводить свою маму, а потом посидеть в спальне и заняться своей работой или чем ты там ещё занимаешься — например, владеешь арендной недвижимостью и точишь дерево, и рассказываешь об этом всем, словно это пустяк — кроме меня, — Блэр сужает глаза.

Они играют в гляделки, но он первым выбрасывает белый флаг:

— Я останусь здесь.

Я тяну маму к задней двери.

— Отличная работа, мам.

— Что? Я не говорила, что ты оставалась у него дома.

— Тс-с, — я открываю дверь. — Иди спать.

— Я думала, мы пойдем на прогулку.

— Мы и идем. Иди прямо в гостевой домик и ложись спать. У меня ещё есть дела, и Вера права: ты слишком много выпила, чтобы бродить вокруг озера. Спокойной ночи. Люблю тебя и твой длинный язык.

Она показывает мне язык. Ага, она точно захмелела.

Я усмехаюсь и закрываю дверь. Когда я возвращаюсь на кухню, Мёрфи счищает остатки еды с тарелок в мусорное ведро.

— Ты наказан. Иди. Я сама справлюсь.

— Все ушли. Я снова в немилости. Так что с тем же успехом могу быть полезен.

Все ушли.

Мы одни.

— Прости, что мама это сказала. В её оправдание: она перебрала с выпивкой, а предположение, что твоя невеста знает о том, что ты владеешь арендной недвижимостью менее чем в миле отсюда, вполне логично.

Он не поднимает головы, домывая последнюю тарелку.

— Это не её вина. Я беру полную ответственность на себя. И Блэр знает, что у меня была недвижимость, просто узнала она об этом недавно. Это моя ошибка. Мне не стоило так долго тянуть с признанием. Но я взрослый человек и вполне способен взвешивать риски.

Я. Я — риск. То, что мы сделали раньше, было риском.

Я надеваю розовые перчатки, лежащие под раковиной, и включаю воду.

— Что ж, тебе не следовало так рисковать со мной.

— Ты права, — он ставит тарелку в аккуратную стопку рядом с раковиной.

Я не ожидала, что он согласится так безоговорочно. У меня на несколько секунд перехватывает дыхание, словно кто-то ударил под дых.

Потеряв дар речи, я сосредоточенно тру посуду и ставлю её в сушилку так быстро, как Мёрфи успевает вытирать. Очевидно, что его слова ранили меня, но он даже не пытается сгладить углы или извиниться, что злит меня ещё сильнее. И я даже не знаю, почему так злюсь. Он не мой жених. Я сама добровольно расстегнула платье. Я сама этого хотела.

Хороший человек должен чувствовать сожаление, так ведь? Нет. Хороший человек вообще не стал бы этого делать. Но эта мысль кажется такой же паршивой, потому что Мёрфи — хороший человек. Вот почему мы влюбились друг в друга меньше, чем за две недели. Вот почему восемь лет спустя эти чувства всё ещё живы, пробиваются наружу, пускают корни и тянутся к свету, чтобы расти снова.

Пока тишина затягивается, мои дурацкие эмоции берут верх. Но я отказываюсь плакать. Он не мой. Это Блэр должна плакать. Не я.

Убило бы его сказать хоть что-то? Ну, типа: «Эй, это было круто, но неправильно. Без обид?».

Или…

«Я мудак, что изменил невесте. Я немедленно с ней расстаюсь».

Он этого не скажет, потому что любит её. Это не выдумка. Это реальность, и она чертовски запутана. Уверена, любой со стороны придумал бы дюжину способов поступить лучше, но это, как если бы я кричала Крису, чтобы он проснулся, выплыл на поверхность, боролся и жил. Всегда легче прожить идеальную жизнь, когда она не твоя.

— Я тебе не верю, — говорит Мёрфи.

Я замираю, стаскивая с рук перчатки.

Он вытирает руки, прислонившись к кухонному острову.

— А я, — он усмехается, качая головой, — чувствую себя эмоционально зрелым, раз у меня хватило духу сказать тебе это, потому что мне стыдно. Прошло восемь лет. Ты так долго преодолевала всё, через что прошла. А я двинулся дальше. И всё же, когда я рядом с тобой, я до усрачки боюсь, что ты… — Его голос срывается, кадык дергается, а глаза краснеют.

Крис погиб, но эмоциональная разруха — это Мёрфи.

— Я причинила тебе боль. И ты думаешь, что я могу сделать это снова, — я откладываю перчатки в сторону.

Он смотрит на свои ноги, затем кивает.

— Но дело не только в этом. Ты любишь её.

Еще один кивок.

— Значит, решено. Ты женишься на Блэр, как и планировалось. И через двадцать лет она наймет тебе горничную, и ты даже не вспомнишь моего имени.

— Пошла ты, — бросает он, не уловив иронии в моей шутке.

— Думаю, это плохая идея, учитывая, что ты помолвлен.

— Что ж, это всё, чего мне хочется.

Челюсть отвисает, но я не могу произнести ни слова.

Мёрфи отталкивается от столешницы и берет мое лицо в ладони, поднося свои губы так близко к моим, что я едва не скулю, когда он останавливается. Его большой палец очерчивает мою нижнюю губу.

— Привет, — шепчет он.

Черт его побери.

Я едва успеваю выдохнуть «привет», как он целует меня. Сознание плывет, слезы жгут глаза — он стирает восемь лет одним поцелуем. Мы снова в его съемном доме, слушаем «Туман» Лесли Гор. Реальность испаряется. Жизнь кажется слаще, когда дни наполнены старыми пластинками и полуденной страстью.

Где-то в крошечном уголке моего мозга еще теплятся рациональные мысли; они отчаянно пытаются напомнить мне о тривиальных вещах — например, о том, что Мёрфи не мой. Но остальные девяносто девять процентов сознания сосредоточены на одном: его язык совершает восхитительно ленивые движения в такт моему.

Мы не теряем ни секунды, когда он поднимает меня на холодную белую мраморную столешницу. Я хочу, чтобы это была альтернативная вселенная, где мы не делаем ничего дурного, потому что это ощущается слишком хорошо. Я восемь лет была неприкаянным странником, потому что этот мужчина — единственное, что казалось правильным в моей жизни после смерти Криса.

Он начинает расстегивать платье, перемещаясь губами к моей шее. Я закрываю глаза и склоняю голову набок, открывая ему доступ. После третьей пуговицы он бросает затею с ними и задирает подол, запуская руки под юбку; его пальцы цепляются за резинку моих трусиков и стягивают их вниз по ногам.