Мёрфи

Я не могу повернуть время вспять. Элис всё знает.

И что теперь?

Стоит мне учуять запах кофе, как я понимаю: она на кухне, готовит завтрак. Теплый деревянный пол поглощает мои шаги, не давая им скрипнуть.

Как только я дохожу до столовой, Хантер прочищает горло и отрывается от телефона, спустив очки для чтения на кончик носа.

— Утро, — бросает он.

— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? — Я сажусь на противоположный конец стола.

— Гораздо лучше. Элис сделала сироп от кашля из бузины и дала мне дозу перед сном.

Я не слышал, как она пришла вчера вечером, но, прежде чем я успеваю об этом сказать, Элис приносит его кофе, осторожно наливая в чашку с золотой каемкой, и мельком улыбается мне.

— Кофе, Мёрфи? — спрашивает она.

Как она может смотреть на меня так, будто вчера ничего не было?

Я пристально смотрю на неё, ожидая, что она сломается, но она — нет. Поэтому я медленно киваю.

— Спасибо.

Она ставит передо мной ещё одну чашку на блюдце и наполняет её.

— Я говорил сегодня утром с Верой, похоже, дамы отлично проводят время. Думаю, нам стоит отправиться в загородный клуб, пройти все восемнадцать лунок, а остаток дня пропьянствовать. Позже там будет фейерверк.

Предложение Хантера повисает в воздухе, пока я безмолвно умоляю Элис снова посмотреть на меня, но она лишь разворачивается и плывёт обратно на кухню, словно совесть для неё ничего не весит.

— Проживи тридцать лет в браке, и у тебя тоже будет своя Элис, — ухмыляется Хантер, заметив, как я наблюдаю за ней.

— Ценю предложение, — говорю я, игнорируя его комментарий про Элис, — но мне нужно доделать работу до приезда Блэр.

— Мне показалось, ты вчера всё доделал.

Я прихлёбываю кофе, выигрывая время.

— К сожалению, одного дня оказалось мало.

— Ладно. Отдам тебе день, но встретимся на ужине в клубе.

Я киваю, потому что это звучит как приказ, а не вопрос.

У Хантера звонит телефон; он щурится, глядя на экран, и бормочет:

— Ну что ещё?

Пока он отвечает на звонок, я использую это как предлог, чтобы уйти на кухню.

Элис бросает взгляд через плечо, расставляя цветы в вазе.

— Вам что-нибудь приготовить на завтрак?

Я опираюсь поясницей о кухонный остров, упёршись руками в край столешницы.

Когда я не отвечаю, она оглядывается снова. В этот раз её руки замирают.

— Я четырнадцать месяцев провела в психиатрической лечебнице, — говорит она, снова повернувшись к вазе, срезая очередной стебель и вставляя его в композицию. — ПТСР. Депрессия. Тяжёлая форма тревожного расстройства. Суицидальные мысли. Но это было тогда. А это — сейчас. Иногда жизнь дерьмовая, иногда нет. Рада тебя видеть. И ещё больше радует, что у тебя всё в порядке.

Она сбрасывает обрезки стеблей в небольшое ведёрко и поворачивается, сложив руки перед собой.

— У меня тоже всё хорошо.

Твою мать.

Моя физическая реакция остаётся скрытой за сжатыми зубами. Она была в психушке четырнадцать месяцев? Какого чёрта? И теперь у неё всё хорошо, и, типа, у меня всё хорошо? И это всё?

Я сглатываю ком в горле.

— Прости, — шепчу я, потому что не знаю, что ещё сказать, и не хочу перетягивать одеяло на себя, но меня переполняют чувства и вопросы, и я понятия не имею, что с этим делать.

После паузы, словно она ждёт, что я скажу что-то ещё, она медленно кивает.

— Спасибо. Я тоже прошу прощения.

Она на секунду опускает взгляд в пол, но тут пищит таймер духовки.

Я возвращаюсь в столовую, запуская обе руки в волосы. Когда Хантер поднимает на меня взгляд, я прячу свою боль за фальшивой улыбкой. Я, блядь, раздавлен.

Восемь лет я думал об Элис. Только в своих снах я представлял, что снова увижу её. А теперь она здесь — консервирует помидоры, маринует лук, попутно запуская стирку. А я заперся в спальне, пытаясь наверстать работу, но в голове — полная херня.

Восемь лет, и вот мы здесь.

Это безумие. Хантер в клубе. Вера и Блэр в Нью-Йорке. Мы остались под одной крышей вдвоём, и я чувствую себя заложником: с кляпом во рту, не в силах вымолвить ни слова, боясь узнать подробности, но точно так же боясь оставаться в неведении. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на мигающий курсор на экране. Затем мой взгляд цепляется за колибри, пьющую нектар из кормушки за окном.

Когда птица улетает, я сминаю лист бумаги и бросаю его в жёлтую кожаную сумку Блэр на другом конце комнаты. Попадает внутрь, я пробую снова. Но не могу сосредоточиться ни на чём дольше минуты-двух.

Раздаётся стук по полу, и мой взгляд мечется к открытой двери, где из ниоткуда появилась тарелка с печеньем и молоком. Я тяжело поднимаюсь со стула и выглядываю из-за угла, как раз, когда Элис удаляется в противоположном направлении. Её розовое платье едва прикрывает колени, а туфли на танкетке делают её икры соблазнительнее, чем когда-либо.

— Я отказываюсь перекусывать в одиночку, — говорю я.

Она останавливается.

— Ты не один. У тебя есть работа.

Я чувствую себя слабым и лишённым мужского достоинства. Кем угодно, только не храбрецом. Я хочу знать, кто такой Крис — или кем был. Почему ей потребовалось четырнадцать месяцев, чтобы оправиться после того заноса? Что в этом было замешано, если не этот тип по имени Крис? Пыталась ли она меня найти?

— Мне нужна помощь, — произношу я.

Элис поворачивается.

— Я не умею писать инструкции по эксплуатации.

— Мне нужна помощь, чтобы отпустить наш последний вечер.

Она теребит фартук, а затем разглаживает его руками спереди.

— Ты жених. Думаю, это и называется «двигаться дальше».

Я беру тарелку с печеньем и молоко.

— Ты права. Наверное, мне нужна помощь, чтобы отпустить прошлое.

Её губы опускаются.

— Мёрфи…

— Я просто… — Я качаю головой. — Мне нужно заполнить пробелы, потому что я восемь лет пытался во всём разобраться. Так что назови это «закрытием гештальта» или чем угодно, но я не смогу отпустить, пока не пойму, что именно я отпускаю.

Она закусывает щеку изнутри.

— Я не хочу создавать тебе стресс или ворошить болезненные воспоминания. Правда, не хочу. Поэтому, если я прошу о многом…

— Нет, — шепчет она. — Просто это больше, чем тебе нужно знать. Полагаю, я пытаюсь решить, как помочь тебе отпустить, не вываливая на тебя слишком много.

Я подхожу к ней, макаю печенье в молоко и откусываю. Это смягчает её нахмуренные брови.

— Нет ничего, что могло бы стать для меня «слишком много».

Я снова макаю печенье и подношу к её губам. Оно капает молоком на фартук, и она осматривает пятно, прежде чем вскинуть бровь, глядя на меня.

Я фыркаю, подавляя смешок.

— Упс.

Она откусывает кусочек, и капля падает ей на подбородок, поэтому я стираю её большим пальцем. Она на секунду напрягается, прежде чем медленно прожевать и проглотить.

— Я скучал по тебе, — шепчу я.

Она делает шаг назад.

— Блэр…

Я качаю головой.

— Не надо. Я могу любить её и скучать по тебе. Две эти вещи могут быть правдой одновременно. Горе не умирает. Оно просто учится сосуществовать с новой реальностью. На самом деле, — я откусываю ещё кусочек печенья, — давай договоримся: когда мы одни, мы не будем говорить ни о Блэр, ни о том, как его там зовут.

Её нос морщится.

— Его зовут Кал…

— Тс-с, — я качаю головой. — Нет. Только ты и я. Печенье. Молоко. Инструкции, которые нужно написать. Помидоры, которые нужно закатать. И грязные трусы Хантера, которые нужно сложить.

Её смешок проникает мне в грудь и сжимает сердце.

— У него на трусах нет полос. И даже если бы были, было бы странно, что ты об этом знаешь.

— Этот тип пукает чаще, чем тридцатилетний грузовик с неисправным выхлопом.

— Вовсе нет. — Она закатывает глаза, прежде чем вернуться на кухню.

Я иду следом.