Вера и Блэр улетают частным рейсом в Нью-Йорк на праздники, а я остаюсь здесь присматривать за мистером Моррисоном. Он простудился, и Вера говорит, что хуже него, когда он болен, никого нет.

Я почти уверена, что пункт «в болезни и в здравии» был в их брачных клятвах, а не в моем трудовом договоре.

— Ты эту курицу сама в курятнике поймала? Загнала? Свернула ей шею? Ощипала?

Я усмехаюсь, продолжая отделять мясо от куриных костей, пока Мёрфи наполняет свою кружку кофе.

— Или это просто то, что ты втираешь Хантеру? Как про то, что якобы сама делаешь его любимое мыло?

— С чего вы взяли, что я не делаю это мыло?

Мёрфи подтягивает барный стул к острову и устраивается поудобнее, наблюдая за моей работой.

— Во-первых, здравый смысл подсказывает мне, что это не так. А во-вторых, я видел, как ты достаешь его из пакета из магазина, где заодно покупаешь лавандовый спрей для белья, который, по его мнению, ты тоже делаешь сама.

Я поднимаю голову, и мы смотрим друг на друга в упор.

— Твой секрет в надежных руках, — подмигивает он.

Не удостоив его ответом, я возвращаюсь к курице и продолжаю бросать мясо в кастрюлю.

— Твой племянник хорошо играет в футбол? — спрашивает он.

Я не могу скрыть улыбку.

— Да. — Я выбрасываю кости в мусорное ведро и мою руки. — А вы хорошо играли?

— Был неплох. У тебя есть еще братья или сестры, или только брат?

— Только брат. А как вы познакомились с Блэр?

— На художественной выставке в Сан-Франциско. Как зовут твоего брата?

— Почему спрашиваете? Составляете для меня генеалогическое древо?

— Могу, если хочешь.

Я качаю головой.

— Как его зовут? — Мёрфи сегодня сама настойчивость.

— Арнольд, — отвечаю я.

— Как Арнольд Палмер?

— Как Арнольд Йейтс.

— Элис и Арнольд Йейтс. Интересно. Знаешь, у меня когда-то был кот по имени Арнольд Палмер. Мы звали его Палмер.

— Удивительно. Вы не похожи на «кошатника».

— С чего бы это? Что, по-твоему, определяет «кошатника»?

— Эмпатия. Чувствительность. Нонконформизм [это осознанное стремление человека придерживаться взглядов, ценностей и моделей поведения, которые противоречат господствующим в обществе или группе стандартам. Это открытый отказ следовать правилу «быть как все» ради сохранения собственной индивидуальности и независимости мышления].

Он смеется.

— Не думаешь, что я чувствительный и эмпатичный?

— А вы такой? — Я на миг поднимаю взгляд, нарезая морковь.

— Блэр сказала бы «нет», но она в последнее время сама не своя. Какой-то «синдром предсвадебного помешательства» или что-то в этом роде.

— Наверное, важнее всего проявлять чувствительность и эмпатию именно тогда, когда ваша невеста на взводе из-за свадьбы.

— Спасибо за совет. Приму к сведению, но с долей скепсиса.

Я снова поднимаю взгляд на него.

— Прости, это прозвучало слишком грубо? — спрашивает он.

— У вас что, работы нет?

Мёрфи отпивает кофе.

— Есть, работы полно. Так что, может, перестанешь меня отвлекать?

Его ухмылка не просто шутовская — она неотразима. А мне совсем не нужно, чтобы он был неотразимым.

— Прочь отсюда. Принесу вам бульон, когда будет готов.

Он встает.

— Бульон? Черт возьми, нет. Слишком жарко для бульона. Я не болен. Сгоняю-ка я за своим любимым бань-ми.

Я продолжаю играть свою роль — домохозяйки, которая восемь лет назад не влюбилась в этого мужчину.

— Приятного аппетита.

— Если не хочешь горячий бульон, разрешаю составить мне компанию и прокатиться за сэндвичем.

Я прочищаю горло.

— Как думаете, ваша невеста это одобрит?

— Это просто сэндвич, Элис. Не думай о всякой пошлости. Я занятый мужчина.

Он улыбается как дьявол, совсем не похожий на «занятого» мужчину.

После того, как я закончила с супом, отнесла мистеру Моррисону миску в спальню и прочитала ему пару глав новой книги (горячего любовного романа), я заглянула в комнату Мёрфи.

— Предложение насчет бань-ми еще в силе?

Он поворачивается, улыбаясь, и потягивается, вскинув руки над головой. Мой взгляд скользит вниз, к его футболке, которая задирается ровно настолько, чтобы обнажить дюйм пресса. Щеки заливает жаром, когда наши взгляды встречаются, и я знаю — он видел, куда я смотрела.

— Мистер Моррисон знает, что ты уходишь? — Он встает.

— Да. Я сказала ему, что мы идем вместе обедать.

Мёрфи замирает.

Я разворачиваюсь на каблуках, ухмыляясь, пока он не видит.

— Что? Это всего лишь сэндвич. Не думайте о всякой пошлости. Я женщина занятая.

— Тренер Каллен уже надел тебе кольцо на палец?

Я направляюсь к задней двери.

— Пойду переоденусь. Я сказала мистеру Моррисону, что мне нужно по делам. Хотите, я поведу? Я припарковалась на улице, где нет камер. — Я оглядываюсь через плечо. — Хотя это неважно, ведь Блэр никогда не стала бы ревновать из-за того, что вы ведёте горничную её отца на обед. Верно?

— Это начинает звучать уже не как обед, а как полноценная интрижка. Мне стоит волноваться, что ты пытаешься увести жениха дочери своего босса?

— Прекратите. Вы провоцируете меня на шутку, которая вам не покажется смешной.

Он идет за мной к выходу, когда я меняю обувь.

— Боюсь, ты недооцениваешь мое чувство юмора.

Я смеюсь, не останавливаясь и не дожидаясь его. Не понимаю, зачем он идет следом за мной к гостевому домику, вместо того чтобы подождать, пока я переоденусь.

— Говори, — произносит он.

— Это жестоко. — Я открываю раздвижную дверь.

— Но смешно?

Я бросаю на него взгляд:

— Вам смешно не будет. Только жестоко.

— Ну, попробуй. — Он убирает руки в задние карманы своих шорт-карго.

— Зачем мне уводить жениха дочери моего босса, если через пару месяцев его, скорее всего, выставят на распродажу?

Мёрфи медленно поднимает брови.

— Ты хочешь сказать, что она отменит свадьбу, а я стану уцененным товаром? Как ненужная вещь с желтым ценником?

Я прикусываю губу.

— Черт, Элис. Жестко.

— Я…

Он перебивает меня громким смехом, прикрыв рот кулаком.

— Но смешно.

Я прищуриваюсь, сдерживая улыбку, и пару секунд внимательно его изучаю. Действительно ли можно смеяться?

— Уверена, вы тот самый, — говорю я.

Его смех стихает.

— Никаких гарантий нет. Но какой смысл жить, если не рисковать? Верно?

Через пару секунд я киваю и шепчу:

— Да.

— Переодевайся. Я подожду здесь.

Я задвигаю дверь, сбрасываю туфли и иду в спальню, чтобы переодеться в джинсовые шорты и облегающую футболку. Затем распускаю волосы и прочесываю их пальцами. И по какой-то причине проверяю макияж, капаю немного духов на запястья и шею, прежде чем выйти к нему.

Он быстро оглядывает меня, но я не пялюсь в ответ, безмолвно призывая его к ответу, как он сделал со мной. Вместо этого я наслаждаюсь тем, как кожа покалывает от одного лишь его взгляда. Самое трагичное в нас (а таких вещей немало) — это ужасно неудачный момент.

Мы отъезжаем от обочины, и он опускает стекло.

— Любишь кататься на велосипеде?

— Эм, в общем, да. А что?

— Может, прокачусь позже. Можешь составить мне компанию.

— У меня нет велосипеда.

— Можешь взять Верин. Она не будет против.

Я смеюсь.

— Это, наверное, велосипед за пять тысяч долларов. Что, если я его сломаю?

— Скорее, за все десять тысяч. Если сломаешь — она тебя уволит и наймет новую горничную. Ой, погоди. Нет, не уволит, ведь ты буквально единственный человек, который согласился на эту работу.

Я усмехаюсь, бросив на него быстрый взгляд искоса.

— Когда-нибудь все эти деньги — те самые, на которые покупают велосипеды за десять тысяч — будут принадлежать вам и Блэр. Вы уже осознали это? — спрашиваю я.

— Они не будут ощущаться как мои. Я подписываю брачный контракт.

— О, вас это беспокоит?