Где в небо поднимался столб густого, чёрного дыма.

Подсвеченный изнутри багровым, зловещим заревом.

Пожар.

Сердце ухнуло вниз с такой силой, что на мгновение застыло и дыхание. Желудок сжался в болезненный, тошнотворный узел. В ушах зазвенело, перед глазами на секунду всё поплыло.

— Это… — прохрипела я, не веря собственным глазам, отчаянно пытаясь убедить себя, что это галлюцинация, обман зрения, что это не может быть правдой.

Но реальность была неумолимо жестокой.

— Приют горит! — выдохнул Пирт, и слова эти прозвучали как смертный приговор.

Приют горит. С детьми внутри. С маленькими, беззащитными детьми.

Мысли взорвались паникой и отчаянием.

— БЫСТРЕЕ! — заорала я, хватая Пирта за плечо и трясясь его так сильно, что он едва удержал вожжи в руках. — ПИРТ, БЫСТРЕЕ! НЕМЕДЛЕННО! ДЕТИ ТАМ! ДЕТИ ВНУТРИ!

Мастер не ответил, просто хлестнул вожжами, и лошадь, словно почувствовав серьезность момента, сорвалась в безумный галоп, несясь по дороге так, что телегу швыряло из стороны в сторону, мешки и свёртки летели по кузову, девушки вцеплялись друг в друга и в борта, пытаясь удержаться, но мне было совершенно всё равно.

Всё, о чём я могла думать, вся моя сущность сосредоточилась на одной единственной мысли:

Маленькие дети. В огне.

И молитва из прошлой, земной жизни крутилась в голове снова и снова, как заевшая пластинка, как мантра, как единственная связь с надеждой, которая ещё оставалась.

Пожалуйста, Господи, дай нам успеть. Дай им выжить! Пожалуйста, Боже!

Микэль

Телега неслась по дороге с безумной скоростью, подпрыгивая на каждой выбоине так, что казалось, колёса вот-вот оторвутся от осей и разлетятся в стороны.

Кренилась на поворотах под таким углом, что мешки и свёртки скользили по кузову, грозя вывалиться через борт. Но Пирт не сбавлял темпа — подгонял измученную лошадь, которая летела вперёд.

За спиной слышались голоса Мары и Элис — испуганные, сбивчивые, пытающиеся пробиться сквозь мой ступор:

— Микэль! Микэль, что происходит⁈ Скажи нам! Что горит⁈ Это правда приют⁈ Боже, неужели там дети⁈

— Госпожа, может быть, нам стоит остановиться на минуту, собраться с мыслями, решить, что делать, нужна же помощь⁈

Но их слова не доходили до меня, растворялись где-то на периферии сознания, превращаясь в бессмысленный шум, потому что вся моя сущность, каждая клетка тела, каждая мысль сосредоточилась на одном-единственном. На багровом зареве впереди, на столбе густого чёрного дыма, поднимающемся в ночное небо и застилающем звёзды, на ужасе, который сжимал горло железной хваткой и не давал вдохнуть полной грудью.

Пожар.

Это слово обжигало изнутри сильнее любого пламени, пробуждая воспоминания, которые я десятилетиями старательно хоронила в самых тёмных, самых потайных уголках памяти, запечатывала, замуровывала, надеясь — молясь, — что они никогда, ни при каких обстоятельствах не всплывут обратно на поверхность.

Но они всплывали. Прямо сейчас, здесь. Яркие, живые, болезненные до физической невыносимости, словно рана, на которую лили кипяток.

Мне восемь лет. Летние каникулы в деревне у прабабушки по линии отца — единственной родственницы, которая согласилась взять меня на всё лето, пока родители разбирались со своим очередным грандиозным скандалом, грозящим в этот раз закончиться разводом.

Старый деревянный дом на окраине деревни, построенный ещё до войны, с резными наличниками, почерневшими от времени, с покосившимся крыльцом, которое скрипело под ногами протяжно и тоскливо. С огромной раскидистой яблоней под окном моей комнаты, на которую я лазила каждый божий день, срывая кислые зелёные яблоки и объедаясь ими до боли в животе.

Ночь. Глубокая, душная июльская ночь, когда даже с открытым окном невозможно надышаться, когда простыня прилипает к вспотевшей коже.

Я просыпаюсь от запаха. Едкого, удушающего, проникающего в нос, в горло, оседающего на языке горьким металлическим привкусом. Запаха, который заставляет закашляться прежде, чем я успеваю полностью проснуться и понять, что происходит.

Открываю глаза — и вижу, что комната наполнена серым, клубящимся дымом. Густым, почти непроницаемым дымом, который ползёт по потолку, стекает по стенам, заполняет пространство, съедает воздух.

Паника приходит не сразу. Сначала — замешательство. Непонимание. Что это? Откуда? Почему?

А потом до меня доходит, и сердце делает такой резкий, болезненный скачок, на мгновение перехватывает дыхание.

Пожар.

Вскакиваю с кровати, запутываюсь в простыне, падаю на колени, выпутываюсь из ткани дрожащими руками. Зову прабабушку, но голос срывается на хрип, кашель скручивает пополам, выворачивает наизнанку. Пытаюсь найти дверь, но дым такой густой, что не вижу абсолютно ничего. Протягиваю руки вперёд, как слепая, натыкаюсь на край комода, опрокидываю что-то — слышу звон разбивающегося стекла, грохот падающего стула.

Где-то внизу ревёт огонь. Не просто горит — ревёт, как живое чудовище, проснувшееся и голодное. Слышу треск ломающихся балок, грохот рушащегося потолка, шипение пламени, пожирающего старое сухое дерево, словно бумагу.

Метаюсь по комнате, задыхаясь всё сильнее, плача от страха и беспомощности, зову прабабушку снова и снова — сначала громко, потом всё тише, потому что голос пропадает, горло сжимается спазмом, легкие отказываются работать.

И вдруг дверь распахивается с такой силой, что с грохотом бьет о стену.

Прабабушка — маленькая, сгорбленная, в длинной ночной рубашке, с седыми волосами, растрепавшимися по плечам, — врывается внутрь, и лицо её освещено снизу оранжевым зловещим светом, пробивающимся сквозь щели в полу.

Она видит меня, замершую посреди комнаты, и ее глаза расширяются — не от страха, а от решимости, жёсткой и непоколебимой.

— Иди сюда! Быстро! — голос хриплый от дыма, но сиильный.

Бросаюсь к ней, и она хватает меня, подхватывает на руки — с такой силой, которую невозможно представить в её старческом теле, — прижимает к груди так крепко, что становится больно.

Она несётся к выходу, пробиваясь сквозь стену дыма и жара. Я прижимаюсь лицом к её плечу, зажмуриваюсь, но сквозь веки вижу красное — адское, пульсирующее пламя.

Помню, как мы спускаемся по лестнице. Помню жар, обжигающий кожу лица даже сквозь её тело, которым прабабушка меня прикрывает. Помню языки пламени, вырывающиеся ото всюду, лижущие проёмы, взбирающиеся по стенам, словно живые щупальца.

Помню, как прабабушка споткнулась на предпоследней ступеньке — подвернула ногу, качнулась вперёд, и я подумала, что мы сейчас упадём, сейчас рухнем прямо в этот пылающий ад.

Но она удержалась. Каким-то чудом, каким-то невероятным усилием воли удержалась на ногах, выпрямилась, прижала меня ещё крепче к груди и рванула к входной двери.

Дверь заклинило. Перекосило от жара.

Прабабушка пнула её ногой — один раз, второй, третий, — и дверь поддалась, распахнулась. Мы вывалились наружу, на крыльцо, в ночь, в прохладный воздух, пахнущий травой и росой.

Она пробежала ещё несколько метров, подальше от дома, и только тогда опустила меня на траву — мокрую от ночной росы, холодную, благословенно холодную после адского жара.

Отстранилась, осматривая меня лихорадочно — цела ли, жива ли, все ли конечности на месте, — и руки дрожали так сильно, что она едва могла прикасаться ко мне.

— Хорошо… хорошо, что вытащить успела, — прошептала она, голос ее звучал странно — сдавленно, с хрипом, с бульканьем. — Слава богу, доченька… слава богу…

Улыбнулась мне сквозь закопчённое, почерневшее лицо. Провела сморщенной рукой по моим волосам, убирая прилипшую прядь со лба.

И вдруг глаза ее закатились, она с глухим вскриком, как птичка, прижала к груди кулак. Тело ее качнулось. Она упала набок, как подкошенная, как марионетка, у которой разом перерезали все нити.