— Да еду я, еду! Нет тут никаких женщин! Не ори! — водитель повысил голос, споря с женой. Их крики становились все громче, заглушая шум дороги.

— Я НЕ ИЗМЕНЯЮ ТЕБЕ, ДУРА! — рявкнул он.

Внезапно свет фар напротив ослепляет нас.

Машину резко ведет вбок, визг тормозов и женщины в телефонной трубке. Я вцепилась в ручку над дверью одной рукой, а другой в ремень безопасности.

Нас швыряет в разные стороны, пока водитель пытается выровнять траекторию.

Удар. Грохот ломаемого нами ограждения.

Затем невесомость полета и жесткий тупой удар снизу о воду.

Я мотнула головой, приходя в себя. Кажется, я ненадолго потеряла сознание. Вокруг стоял шум — треск, гул, но в ушах звенела мертвая тишина. Краем глаза я заметила водителя: он был без сознания, подушка безопасности сработала.

Осознание накрыло меня, как волна. Я дернулась, упираясь в ремень. Отстегнула его, бросилась к двери. Вода стремительно прибывала, уже касаясь сиденья. Темнота.

Я нащупывала ручку двери, когда треск спереди усилился. В отсвете телефона водителя я увидела, как давление воды сносит треснувшее лобовое стекло… Кажется, что все тонны реки стремительно обрушиваются на меня, прижимая толщей к сиденью и я делаю роковую ошибку.

Вдыхаю.

Легкие обожгло водой, словно раскаленным металлом. Все горело. Я билась, пытаясь найти дверь, но ничего не видела. Шум, грохот, хаос.

Последняя мысль: «Я только начала жить…»

И тишина.

Мы часто думаем, что у нас очень много времени, на жизнь, на мечты, на близких. Но так ли это на самом деле?

Когда-то в юности я прочитала про такую теорию: когда в одном мире мы умираем, реальность раздваивается и мы продолжаем существовать в другой реальности. Еще я читала про переселения душ. Про перерождения. Теорию параллельных миров.

Но ничто из этого не помогло мне быть готовой к собственной смерти.

Поэтому…

Когда во мраке невесомости, где я не чувствовала ни времени ни тела, ни пространства, около меня прозвучал этот дрожащий детский голос, я бросилась на него, как мотылек летит на свой последний огненный танец.

Мне все равно, что будет дальше, но я хочу жить.

Открыть глаза было тяжелее всего.

Память о ледяной воде, заливающей легкие, была слишком реальной. Я чувствовала, как машина сжимала меня, словно стальной капкан, как горло раздирало от бесполезных попыток вдохнуть. Надежда, что это лишь кошмар, мелькнувший в полудреме по дороге домой, теплилась где-то на краю сознания.

Но смерть была слишком осязаемой, чтобы оказаться сном.

— Госпожа? — послышался чей-то голос, что ворвался в мои размышления.

И он стал катализатором того, что я решилась.

Глубоко вдохнула, словно проверяя, дышу ли я еще, и открыла глаза…

Первое, что я увидела — приземистое здание из серого камня, покосившееся, будто устало стоять века в этом месте. Полуразвалившаяся черепица на крыше так и норовила свалиться, но цеплялась за последние дни своей службы. Тьма вокруг была густой, почти осязаемой, и разглядеть детали было невозможно.

Ничего не понимаю, я жила в городе с высотками, ну максимум — со сталинками и хрущевками, а в моем коттеджном поселке все дома были в модном нынче стиле — модерн или хайтек. В темноте не разглядела? Или не туда приехала?

Мысли метались, как напуганные птицы, но разум твердил: это не ошибка.

Я знала, что умерла.

Помнила каждый мучительный миг, когда вода заполняла легкие. Помнила невесомость, в которой не было ни времени, ни тела, ни пространства. И тот детский голос…

Ощущения нахлынули, будто кто-то открыл шлюзы.

Слева шумело море, соленое и живое, его дыхание смешивалось с запахом свежескошенного сена и сладковатым ароматом цветущих трав. Вокруг царила деревенская тишина, нарушаемая лишь лаем собак, шорохом скотины в загоне и стрекотом сверчков.

Эти звуки вернули меня в детство, к летним дням у прабабушки в деревне, пока я не перевезла ее в город, где она, а затем бабушка и мама, угасли от рака, одна за другой.

Скрип калитки впереди вырвал меня из воспоминаний. До этого я нервно озиралась, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме. Странно — даже в самой глухой деревне должен быть хотя бы один фонарь. Вдалеке, метрах в ста, угадывались силуэты низких домов, но ни одно окно не светилось. Ни телевизоров, ни ночников. Только чернота.

Свет лучины выхватил из мрака лицо женщины лет тридцати. Ее лицо, освещенное дрожащим пламенем, было напряжено и выдавало, что ночным гостям она явно не рада. Аккуратно закрывая деревянную калитку покосившегося забора, окружавшего здание, она прикрывала огонек от порывов ветра со стороны моря.

Моря? Боже, где я?

— Госпожа, почему вы здесь так поздно? Кто вы? — настороженный голос молодой женщины вновь вернул к ней внимание, заставляя отвлечься от паники.

Спокойно. Что бы ни происходило, это лучше, чем утонуть в той машине. Перед смертью я думала о перерождениях, о параллельных мирах. Может, это мой второй шанс? Я цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг.

Взгляд женщины скользнул чуть левее меня, и только тогда я ощутила тепло маленького тела, прижавшегося к моему боку. Резко обернулась — и едва не вскрикнула.

Девочка, лет пяти, в сером платишке, с заплаканным личиком и растрепанными темными волосами, отпрянула от меня и чуть не упала, споткнувшись о что-то в темноте. Свет лучины выхватил ее худенькие плечи и огромные, полные страха глаза. Чья она? Почему я стою посреди ночи у какого-то сарая с ребенком⁈

Я протянула руку и осторожно взяла девочку за ладошку. Ее пальцы были холодными, дрожащими. Потеряется же в этой темноте, а мне потом разбираться с ее родителями. Что это за родня такая, раз ребенок по ночам в потемках бродит?

Вдруг незнакомая женщина подошла поближе, подняла лучину выше и прищурилась, разглядывая меня, я обернулась и настороженно следила за ней. Та явно что-то поняла (мне бы сказала!), ахнула и спешно поклонилась.

Поклонилась? Серьезно⁈

— Барыня, что же пришли-то к нам? То есть, не ждали-то мы вас ночью, — она начала путаться в словах, кутаясь в вязаную шаль.

Только сейчас поняла, что ветер с моря холодный и я вся продрогла. А на мне, между прочим только какое-то странное длинное платье, на первый взгляд оно выглядело как в псевдо-исторических сериалах, типа Бриджертонов или Буканьерок.

— Мы думали, коли вы придете к нам с проверкой, так то днем будет. Через седьмицу-другую. Что же вы, только вчера приехали в поместье, а сразу к нам то? — женщина нервничала все больше и больше, а мой мозг выхватывал и усваивал каждую крупицу сведений.

Барыня? Поместье? Мой мозг лихорадочно цеплялся за каждое слово, выстраивая шаткую картину. Прийти с проверкой? Значит, я тут какая-то важная персона? И я ли вообще? Это казалось мне совсем невероятным, но мой взгляд упал на черные локоны волос, перекинутые через мое плечо. Хотелось застонать, потому что я всю жизнь некрашеная блондинка была. Куда я попала, твою налево⁈

Почему я (или она) приперлась к кому-то ночью? И что мне делать, развернуться и уйти? Куда? Эта женщина хоть что-то может сказать мне, если я не воспользуюсь этим, то останусь стоять посреди ночи в непонятном месте с незнакомым плачущим ребенком. Перспективы сногсшибательные.

Прокашлялась, мне было страшно, что голос меня подведет. Или что меня сейчас по первому слову опознают, как воровку чужих… тел?

— Я… хотела сразу прийти, не откладывать, — кто бы меня спросил, почему я решила «подыграть» женщине и взять на себя роль этой барыни? Но страшно было до жути. Голос строже, морду кирпичем. Не докажите. — Можем пройти в дом?

— В дом? — та моргнула удивленно.

Что не так? Может, слово «дом» здесь неуместно? Да что происходит-то!

Пусть скажет мне, кто я, чья малышка, что снова прижалась ко мне сбоку, куда и кому ее отдать или где нам лечь спать, а завтра я придумаю хоть что-то! Если проснусь и окажусь тут же, обязательно придумаю!