Но вот беда — она не смогла изобразить радость от того, что должна вынашивать этого… ублюдка!

И тогда он отвернулся от нее.

Они все отвернулись от нее! Им была важна не она! Не Микэль!

А это отродье!

Отродье от незнакомого мужчины их «непутевой» дочери и племянницы! На Микэль всем было плевать!

Они выдали ее замуж насильно! За этого…этого нелюдя! Она проклинала каждый день своей жизни после замужества.

Она хотел просто умереть.

Но теперь — конец!

Она за тысячу миль от отчего дома, в своем законном вдовьем поместье. Она отстрадалась, довольно! Теперь она сдаст этого ребенка в приют. Прав Лукас, что поехал с ней в качестве управляющего — девочка ей ни к чему. Сдать бы ее подальше, но пока достаточно и в приют.

Микэль постояла, наблюдая, как содрогается от рыданий и извинений маленькое беспомощное тельце этого чудовища на темных камнях.

А может, бросить ее тут?

Девушка поддела носком туфли дрожащую ладошку на щебне.

А может… Может, толкнуть ногой плачущее тело с края обрыва? Одно мгновение, та наверняка или расшибется на камнях, или скатится в самое море, что бушует сегодня штормом.

А что? Никто ничего не узнает…

И пока Микэль размышляла над этим, девочка успела подняться и припасть к юбкам матери в очередной жалкой попытке вызвать сочувствие.

Она рыдала и слюнявила роскошную ткань платья. Ее последнего приличного платье, на других просто нет денег.

Потому что у нее нет больше ничего кроме этого поместья в богами забытом углу королевства!

Девушка отодрала от себя руки ребенка и склонилась прямо к лицу той.

— Прочь от меня, уйди, не трогай! — прокричала Микэль в лицо девочки, брызжа слюной. — Не трогай меня никогда! Ненавижу! Ненавижу тебя!

Девочка уже не просил прощения, она просто не переставая противно икала и повторяла раздражающее «М… Мама… Ма… Ма… Мама».

Как же это невыносимо.

Она снова схватила ребенка за руку и с новым остервенением — и сожалением, что не решилась столкнуть ту с обрыва и покончить с этим делом — потащила к стенам приюта.

Темнота окутывала их, и только слабый свет из окон приюта освещал дорогу. Аника плакала, спотыкалась, умоляла не оставлять ее, но Микэль была глуха к мольбам.

Наконец, они дошли.

Перед Микэль долгожданная калитка этого чертового приюта. В ее мыслях ни грамма сомнения — только облегчение от того, что все это наконец закончится.

Еще шаг, и она будет свободной…

Я проснулась в ужасе, рывком подняв голову с пыльной спинки кресла.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь дом. Во рту был привкус желчи, а руки тряслись от того, что я видела.

Серый утренний свет пробивался сквозь запыленные окна, и я поняла, что проспала всю ночь в этом кресле. Шея затекла, спина болела, но это было ничто по сравнению с тем отвращением и ненавистью, которые я чувствовала отголосками эмоций сна.

Это был не просто сон.

Это было будто видение, прошлое той, в чье тело я вселилась. И теперь я знала, что происходило той ночью у приюта.

Я медленно поднялась и подошла к двери спальни, где спала моя… нет, не моя — ее дочь.

Та самая девочка, которую хотели бросить, как ненужную вещь.

Как можно было настолько ненавидеть собственного ребенка, ведь она буквально хотела ее… убить⁈

Я осторожно толкнула дверь спальни.

Просторная, темная из-за зашторенных тяжелых занавесей, комната в холодных голубых тонах была обставлена прямо таки монументальной мебелью. Если кровать — так на половину комнаты. Если шкаф — то размером со слона.

Тут нашелся и туалетный столик у стены сбоку от кровати, с другой стороны — круглый стол с двумя блеклыми креслами, низкий комод и какая-то бесполезная гигантская пустая ваза в углу у окна.

Аника спала, раскинув руки, на бледно голубом покрывале, и выглядела такой маленькой и беззащитной на огромной кровати.

Темные волосы растрепались, а на щеке остался след от складки покрывала. Она была такой же, как любой другой ребенок ее возраста — невинной, доверчивой, нуждающейся в любви и защите.

Как же так получилось, что до нее никому не было дела? Отец неизвестен, мать ненавидела, а все остальные просто отвернулись. Пять лет жизни, и никто не сказал ей, что она любима, что она важна, что она нужна?

Мне было страшно вспоминать, что она пережила этой ночью.

Я осторожно прикрыла за собой дверь и направилась к сундукам с вещами. Пора было привести себя в порядок и понять, что у меня есть в наследстве от прежней хозяйки. Раскисать и опускать руки я не собиралась, во мне было слишком много желания жить.

Первый сундук открылся с громким скрипом.

Внутри обнаружила аккуратно сложенные платья — явно дорогие, из очень хорошей ткани. Я выбрала зеленое платье с тонкой серебристой вышивкой по корсажу, оно показалось мне наиболее простым, но при этом аккуратным.

Ткань была мягкой и приятной на ощупь, явно работа хорошего портного. Эх, была бы я правильной попаданкой, умела бы шить, вышивать, готовить… и что там еще могут?

А, обязательно садить поля овощей и злаковых.

Но моя натура в этом ничего не понимала, дай мне лопату — я ее черенком в землю вставлю. Увы, я могла только координировать бизнес и управлять.

Переодевшись, я заплела волосы в простую косу — они оказались длиннее, чем я помнила, и цветом были прямо иссиня черные. Как ворона, в общем.

В зеркале на меня смотрело незнакомое лицо с серыми глазами и правильными, даже аристократичными чертами. Красивое лицо, отдаленно, очень-очень отдаленно, смахивет на мое настоящее. Или это просто мне так хотелось бы видеть себя?

Не такой чужой?

Осмотрев мельком и остальные сундуки и тюки, обнаружила шкатулку, даже шкатулище, с драгоценностями — кольца, серьги, ожерелья,

Боже, даже диадема была, на кой она черт нужна? — а также папку с документами. Беглый взгляд на них показал, что это бумаги по поместью, завещание покойного мужа и какие-то долговые расписки и письма.

Все это требовало более надежного хранения, чем сундуки в гостиной.

Наконец я решилась и перестала оттягивать. Боялась ли я выйти и увидеть тот же мир, что и вчера ночью? О, да. Но в моей спальне спит чудная малышка, это ли не доказательство реальности всего происходящего. Я вышла из своих покоев и направилась к лестнице.

Даже сквозь слой пыли и запустения усадьба поражала своим масштабом. Я бы сравнила ее с загородными поместьями высшей аристократии нашего мира. Эта атмосфера… будто вылепленное окно в прошлое.

Но усадьба еще была отвратительно неухоженной. Как будто сюда никто не заходил лет двести.

Широкая лестница из белого камня с изящными перилами вела в просторный холл, куда я вчера ввалилась с ребенком.

Темный паркет в холле под ногами был выложен сложным узором из разных пород дерева, а стены обшиты деревянными панелями теплого орехового оттенка. Широкие закругленные окна довершали картину, но стекла были настолько грязными, что солнце едва пробивалось сквозь них.

Второй этаж балконом с резными каменными колоннами нависал над холлом и большой гостиной, что располагалась справа от холла, примыкая к нему. Первое, что бросилось в глаза в зоне отдыха — огромный старинный камин из белого камня (мрамора?), но в том виднелась неубранная старая зола, что портило общее впечатление.

Не представляю, как его чистить, как с ним справляться и как не сжечь дом. Мне срочно нужно узнать, кто за это ответственный.

Уютный на вид, но громоздкий мягкий диван и кресла были обиты синим бархатом, местами выцветшим и потертым. Тяжелые занавеси того же цвета свисали с окон, а одна из стен была полностью отдана под встроенные полки — видимо, они предполагали книги или разный декор. Все, абсолютно все в этой комнате покрывал толстый слой пыли, и в углах зияла паутина.