— Потому что это правильно, — сказал наконец. — Потому что я их командир. И если они совершают ошибки, то это моя ответственность тоже. Я должен был контролировать их лучше. Должен был убедиться, что в их сознании не осталось яда прежнего Князя. Должен был объяснить с самого начала, что здесь, на этой территории, мы гости. Что баронесса и ее люди — под нашей защитой. Что мы им не угроза.

Дерек кивнул, но продолжал смотреть на меня внимательно и изучающе:

— Это все? Или есть что-то еще?

— Что ты имеешь в виду? — я повернулся к нему, нахмурившись.

Он усмехнулся, но не насмешливо, а скорее… подтрунивающе:

— Леди Верлис. Ты ведь о ней думаешь, правда? С того самого момента, как телега уехала, ты ни на что другое не можешь отвлечься. Я вижу это, командир. Все видят. Но я больше всех, уж извини, друг.

Стиснул зубы недовольно, отвернулся обратно к огню:

— Не неси чушь, Дерек.

— Это не чушь, — возразил он спокойно. — Признай это, пока не совершил ошибку. Что-то с тобой происходит. Что-то изменилось с тех пор, как мы прибыли сюда. С тех пор, как ты встретил ее.

Все равно промолчал, потому что не знал, что ответить. Потому что он был прав, безнадежно прав.

Мы доели в молчании, и когда костер начал затухать, а воины расходиться по палаткам, я поднялся на ноги, привлекая внимание всех, кто еще не ушел спать.

— Внимание! — громко объявил я, и воины замерли, повернулись ко мне. — У меня есть объявление. Касающееся Грегора и Тарна.

Оба воина, сидящие у дальнего костра, напряглись и поднялись на ноги.

— Подойдите сюда, — велел я, указывая на место перед собой.

Они подошли, и я видел, как до сих пор бледны их лица. Юная госпожа попала к ним в сердце своим прощением. Они корили себя. И теперь — справедливо ожидали худшего — изгнания, лишения звания, может быть, даже казни.

Но я готовил им кое-что другое.

— Грегор, Тарн, — произнес громко, чтобы все слышали. — Вы опозорили себя, свой отряд и имя драконорожденных своим поведением сегодня. Вы оскорбили баронессу и ее дочь, нарушив мое слово и законы нашего Князя. За это полагается наказание.

Я сделал паузу, давая напряжению нарасти, пока воины передо мной не приняли совсем горький вид, только потом продолжил:

— С этого момента и до самого конца нашего пребывания здесь вы становитесь личной охраной леди Микэль Верлис и ее дочери леди Аники. Круглосуточно. Без выходных. Без перерывов. Вы будете защищать их своей жизнью. Будете выполнять любые их приказы — любые разумные приказы, не перечащие законам нашего Княжества, — не задавая вопросов и не выражая недовольства. Вы будете вести себя как образцовые воины и жители нашего нового общества. Жители нового, свободного княжества, где женщины и дети защищены законом и каждым из нас!

Грегор и Тарн переглянулись, и на их лицах отразилось одновременно и облегчение, и шок.

— Если хоть один волос упадет с их головы, — продолжал я холодно, делая шаг ближе, — хоть одна слезинка прольется из глаз леди или малышки по вашей вине, по вашей небрежности или невнимательности… я лично скормлю вас Зараку. Живьем. По кусочкам. А если вина будет особенно тяжкой — казню своим мечом, прямо здесь, на глазах у всех, опозорив ваши имена. Потому что здесь закон — я, от имени Князя. И я не прощаю предательства. Понятно?

Оба синхронно кивнули:

— Понятно, командир!

— Мы клянемся, Генерал!

— Вот и отлично, — кивнул с усмешкой, сложив руки на груди. — Расходитесь. Завтра с рассветом заступаете на службу.

Другие воины начали расходиться, переговариваясь между собой, обсуждая мое решение. Дерек подошел ближе, и на его лице играла едва сдерживаемая улыбка:

— Отличное наказание, командир, — почти хохотнул друг тихо и одобрительно. — Заставить гордых воинов служить той, кого они оскорбили. Урок, который они запомнят на всю жизнь.

Я кивнул, глядя, как Грегор и Тарн уходят к своим палаткам, сгорбившись, явно обдумывая свою новую роль.

— Надеюсь, они действительно усвоят его, — пробормотал задумчиво. — Иначе мне придется выполнить свою угрозу. А мне не хочется терять хороших бойцов из-за их глупости.

Дерек хлопнул меня по плечу:

— Они усвоят. Я уверен. А теперь иди, командир, тебе нужен отдых. Ты выглядишь так, будто тебя переехала кавалерия.

Я усмехнулся устало:

— Чувствую себя так же, мой друг, точно также.

Наконец, остался один в своей палатке — просторной, но спартански обставленной: походная кровать с тонким матрасом и шерстяным одеялом, небольшой складной столик с картами и документами, сундук с личными вещами, стойка с доспехами и оружием.

Сел на край кровати, опустил голову в ладони, зарылся пальцами в волосы.

Что со мной происходит?

Этот вопрос звучал в голове последние дни снова и снова, не давая покоя, не давая отдыха.

С того самого момента, как я увидел ее — леди Микэль Верлис, баронессу этих земель, — что-то внутри меня изменилось. Сломалось. Перевернулось с ног на голову. Я не понимал этого чувства. Не мог объяснить его логикой, разумом или же опытом.

Меня буквально выворачивало наизнанку. Кровь внутри ревела, требуя ее присутствия. Требуя ее голоса, ее запаха, ее прикосновений. Это было неправильно. Ненормально.

Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Никогда не терял контроль над собой так легко, так быстро. Даже в самые страшные битвы, в самые опасные моменты войны я сохранял холодную голову, трезвый разум, способность мыслить логически. Но с ней… с ней все это улетучивалось, растворялось, оставляя только инстинкт, только желание, только непреодолимую тягу, которую я не мог контролировать.

Почему?

Почему именно она?

Я вспомнил ее лицо — бледное, прекрасное в своем гневе, с горящими глазами. Вспомнил, как она ворвалась в мою палатку, схватила меня за руку, затащила внутрь, кричала на меня, не боясь, не отступая, хотя я возвышался над ней, хотя мог бы раздавить ее одной рукой.

Храбрая. Дерзкая. Невозможная.

— Микэль, — прошептал я вслух, пробуя имя на вкус, словно впервые произносил его.

Зарак внутри сознания заурчал — тихо и довольно, и я почувствовал, как дракон сворачивается калачиком где-то в глубине моего сердца, словно засыпая, наконец успокоенный.

Мика

Телега медленно, неторопливо катила вперёд по чему-то вроде дороги, и усадьба постепенно исчезала за деревьями.

Я сидела на грубом дощатом настиле телеги, укутанная в тяжёлый клетчатый плед, который пах шерстью, сеном и домашним уютом. И смотрела в просвет между полотнищами материала наподобие брезента, не в силах оторвать взгляд от того места, где ещё несколько минут назад виднелись очертания крыши и каменной ограды.

А потом и эти последние детали скрылись за изгибом дороги, за стеной пожухлых деревьев с золотой и багряной листвой, и остались только поля, перелески, бескрайнее небо над головой, окрашивающееся в нежные оттенки розового и персикового.

Закат приближался, солнце клонилось к горизонту, а мы всё ехали и ехали. Мара сидела рядом, на расстоянии вытянутой руки, и молчала.

Через какое-то время — минуту, пять, десять, я потеряла счёт времени, — она осторожно протянула руку и сжала мою ладонь, всё ещё спрятанную под пледом, холодную от остаточного адреналина, который никак не желал покидать моё тело.

Я вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. Наоборот, сжала её в ответ, благодарная за этот простой жест поддержки. Мара слегка улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала, и мы так и ехали — держась за руки, совсем еще не подруги, но и не просто слуга и барыня.

Две женщины, прошедшие вместе через что-то трудное и неприятное в своей жизни.

Телега тряслась на ухабах — жестко, безжалостно, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в зубах, которые я непроизвольно стискивала, чтобы они не стучали друг о друга. Дорога была отвратительной — разбитой, изрытой глубокими колеями, усеянной камнями и выбоинами, в которых после ночного мелкого дождя стояла мутная вода.