Пирт на козлах изо всех сил старался объезжать самые крупные ямы, дёргая поводья то вправо, то влево, и лошадь послушно меняла направление, фыркая и помахивая хвостом. Изредка мастер оглядывался назад, проверяя, всё ли с нами в порядке, и каждый раз, встречаясь со мной взглядом, выражение его лица становилось ещё более озабоченным, хотя он пытался скрыть это за лёгкой улыбкой и ободряющим кивком.

Я чувствовала каждый толчок всем телом, каждой клеткой, каждой косточкой, но странное дело — эта боль была почти приятной, почти желанной, потому что отвлекала от другой боли, от той кипы эмоций, которая крутилась внутри меня с того самого момента, как я услышала вопрос Аники.

Прокручивала в голове последние события снова и снова, словно застрявшая пластинка, которую невозможно остановить, невозможно выключить.

Меня всё ещё трясло — не от холода, хотя ветер, задувающий в щели между полотнищами брезента, был прохладным и пах поздней осенью, опавшими листьями и сырой землёй.

Нет, меня трясло от остаточной злости, которая ещё не успела выгореть дотла, хотя и превратилась из бушующего пожара в тлеющие угли. Руки дрожали — я чувствовала, как они мелко подрагивают под пледом, как пальцы не хотят сжиматься в нормальный кулак.

Я спрятала их глубже, прижав к животу, надеясь, что Мара не заметит, но, конечно же, она заметила — девушка была слишком внимательной и слишком чуткой.

Она подвинулась ближе и её плечо прижалось к моему, её тепло проникло сквозь все слои одежды, разлилось по телу, и я невольно прислонилась к ней, благодарная за это молчаливое, но такое красноречивое присутствие.

«Всё правильно сделала», — повторяла я себе снова и снова, как мантру, как молитву, пытаясь убедить себя, что поступила верно, что не обрекла усадьбу на гнев Генерала.

Они обидели мою дочь. Мою малышку, мою крошку, которая не понимает ещё, что такое жестокость, что такое злоба, что такое несправедливость. Никто не имеет права… НИКТО!

— Госпожа, — раздался тихий, осторожный голос Мары, прерывая мой внутренний монолог. Я вздрогнула и моргнула, отрываясь от мыслей, и повернула голову к ней. Девушка смотрела на меня с беспокойством. — Микэль, — поправилась она. — Вы… вы очень храбрая. Я никогда не видела, чтобы кто-то так давал отпор драконорожденному воину. Да ещё и самому Генералу. Да еще и женщина.

В её голосе звучала смесь восхищения и беспокойства, и это сочетание было настолько искренним, настолько неподдельным, что я невольно усмехнулась — горько и устало, но всё же усмехнулась.

— Храбрая? — переспросила я, медленно качая головой и глядя на проплывающий мимо пейзаж. — Или просто безрассудная, Мара? Я дала пощёчину вооружённому воину. Воину, понимаешь? Который мог бы сломать мне хребет пополам одной рукой, как сухую веточку. Который носит меч размером с моё туловище и вот уж наверняка умеет им пользоваться. Это не храбрость, милая. Это… это чистое безрассудство.

Но Мара качала головой решительно, упрямо, и на её лице появилось выражение, которое я редко видела у неё раньше, только в последние пару дней, — твердость в своих словах и почти вызов:

— Нет, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Нет, Микэль. Вы защищали Анику. Вы защищали своего ребёнка. Своё дитя. Это не безрассудство. Это… это то, что должна делать настоящая мать. Настоящая, любящая, самоотверженная мать, которая готова встать между своим ребёнком и любой опасностью, даже если эта опасность в десять раз сильнее ее, в сто раз страшнее.

Последние слова она произнесла тише, почти шёпотом, но я их услышала — услышала каждое слово, каждую нотку боли, которая прозвучала в её голосе, когда она говорила о «настоящей матери». И что-то успокаивающее разлилось в моей груди, вытесняя остатки гнева, гася тлеющие угли ненависти, заменяя их чем-то другим — благодарностью, пониманием того, что я не одна.

Я сжала её руку сильнее, не в силах подобрать слов, которые выразили бы всё то, что я чувствую в этот момент. Мара улыбнулась — слабо, но искренне, — и мы снова погрузились в молчание, удобное для нас обеих, успокаивающее молчание, под монотонный стук копыт по дороге, под скрип колёс.

Под тихое насвистывание Пирта на козлах, который что-то негромко напевал себе под нос — какую-то походную песню, грубоватую, но весёлую.

Я отвернулась и стала смотреть на проплывающий мир, позволяя себе впервые за весь этот безумный день, даже за все эти дни после переселения, просто… наблюдать. Не думать о проблемах, не планировать следующие шаги, не прокручивать в голове разговоры и конфликты, а просто смотреть и впитывать красоту этого мира, который стал моим домом — нравится мне это или нет.

И он был красивым. Удивительно, невероятно красивым.

Осеннее солнце клонилось к закату, окрашивая небо в фантастические, нереальные оттенки — золотисто-розовые, персиковые, сиреневые, переходящие в глубокий индиго на востоке, где уже проступали первые звёзды. Поля по обе стороны дороги были выкошены, усеяны копнами сена, которые отбрасывали длинные тени.

Деревья в перелесках стояли в своём осеннем наряде — золотом, багряном, оранжевом, и листва тихо шелестела на ветру, осыпаясь мелким дождём на землю.

Где-то вдалеке кричали птицы — гуси, наверное, улетающие на юг клином, если он тут был в моем понимании, — и их протяжные, печальные крики разносились над полями, над лесами, над дорогой, по которой мы ехали.

Красиво. Я почти забыла, когда последний раз просто наслаждалась красотой окружающего мира, не думая о долгах и выживании, что в этом, что в прошлом мире. Всю жизнь я заботилась только о проблемах, которые сыпались на мою голову одна за другой, не давая передышки.

В прошлой жизни я тоже редко останавливалась, чтобы посмотреть вокруг, — всегда бежала куда-то, всегда опаздывала, всегда была занята работой, отчётами, совещаниями, проектами.

А красота… красота проходила мимо, незамеченная, недооценённая.

Здесь и сейчас, в этом мире, я дала себе обещание: не упускать таких моментов.

Не забывать, что жизнь — это не только борьба, проблемы и выживание. Это ещё и закаты, и пение птиц, и шелест листвы, и тёплая рука дочери в моей ладони, и смех близких людей.

— Госпожа! — окликнул Пирт с козел, и я снова вздрогнула, отрываясь от созерцания. — Впереди развилка. Прямо — в город, это ещё часа три-четыре пути, может, и больше, если дорога не получше станет. Налево — можно срезать через лес, будет быстрее, говорят, часа на полтора, но дорога там похуже, и солнце скоро сядет совсем. Как прикажете?

Я задумалась, взвешивая варианты. Быстрее — это хорошо, очень хорошо. Меньше времени в трясущейся телеге, меньше ожидания, быстрее доберёмся до города, найдём ночлег, поужинаем, отдохнём.

Но… но ехать через лес в сумерках, когда видимость уже плохая, когда за каждым деревом может скрываться опасность…

Я вспомнила слова Кайласа о бандах перебежчиков, о сожжённых деревнях, о кровавом следе, который тянется по этим землям. Вспомнила его лицо — серьёзное, обеспокоенное, когда он говорил об этом, когда объяснял, почему его отряд расположился так близко к моей усадьбе.

Он не шутил. Опасность была реальной, осязаемой, близкой.

Нет. Риск неоправданный. Сэкономить полтора часа не стоит того, чтобы рисковать жизнями — своей, Мары, Пирта.

— Прямо, Пирт, — решительно ответила я, высовывая голову из-под брезента и поднимая голос, чтобы он слышал меня сквозь шум ветра. — Основной дорогой. Пусть дольше, зато безопаснее. К тому же, если задержимся — переночуем где-нибудь. Не беда.

Мастер кивнул, хлестнул вожжами, и лошадь послушно свернула на широкую, более наезженную дорогу, которая уходила прямо вперёд, к горизонту, к закатному солнцу, слепящему глаза.

Спустя полтора часа — или около того, я потеряла точный счёт времени, погружённая в свои мысли и дремоту, — телега затормозила, и я очнулась от того, что меня больше не трясёт, что вокруг тишина, нарушаемая только фырканьем лошади и скрипом кожаных ремней упряжи.