Я закрыла глаза крепче, прогоняя эту мысль.

«Завтра будет новый день, — шептала я себе, проваливаясь в сон. — Новый день, новые дела. И никаких драконов. Никаких…»

Сон накрыл меня волной, тёплой и мягкой, унося куда-то вглубь, в темноту, в тишину…

И вдруг…

Что-то изменилось.

Сон изменился резко, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, и я… открыла глаза. Но не в постели. Не в комнате постоялого двора.

Я стояла посреди ночной улицы.

Ветер трепал мои волосы — распущенные, длинные, развевающиеся за спиной. На мне было простое платье — не то, в котором я засыпала. Плащ тёмный, тяжёлый, я кутаюсь в него, но всё равно было холодно, пронизывающе холодно.

Вокруг — темнота, тишина, нарушаемая только шелестом листвы где-то рядом и моими собственными шагами по булыжнику.

И только тут до меня дошло… Я не контролирую тело!

Оно движется само, без моей воли, без моей команды! Ноги шагают вперёд, руки сжимают края плаща, голова поворачивается, разглядывая улицу, дома, фонари.

И в голове…

В голове звучит голос. Чужой голос. Женский, но не мой. Молодой, взволнованный, полный решимости и гнева:

«Я ни за что не выйду за него!»

Что⁈

ЧТО, ТВОЮ МАТЬ, ПРОИСХОДИТ⁈

Я пытаюсь остановиться, пытаюсь закричать, пытаюсь взять контроль над телом, но ничего не получается. Тело не слушается. Оно продолжает идти, быстро, решительно, куда-то к краю города, к воротам, к темноте за ними.

И голос продолжает звучать в голове, всё громче, всё настойчивее:

«Я не буду марионеткой в его играх! Не буду! Пусть отец делает что хочет, но я… я не дам ему использовать меня! Одна ночь и порченной я уже не буду выгодным товаром для отца!»

Порченной⁈

Меня охватывает ужас вперемешку с паникой.

Что происходит⁈

Кто это⁈

Чей это голос⁈

Чьи это мысли⁈

Я заперта в чужом теле, заперта в чужой голове, и не могу ничего сделать, только наблюдать, только слушать и чувствовать, как холод ночи пробирается под плащ, как сердце бьётся все быстрее, как страх и решимость борются внутри…

Внутри неё.

Внутри Микэль.

Настоящей Микэль.

Той, чьё тело я заняла совсем недавно…

Чужие чувства накатили волной — безжалостно, как цунами, сметающее всё на своём пути.

Отчаяние. Леденящая кровь решимость. Страх, такой острый и пронзительный, что сжималось дыхание. Надежда — слабая, едва тлеющая, но всё же живая, цепляющаяся за любую соломинку.

Я тонула в этих чувствах, словно в бурном море, где каждая волна швыряла меня то вверх, то вниз, не давая вдохнуть, не давая ухватиться за что-то твёрдое, за что-то реальное. Пыталась сопротивляться, пыталась оттолкнуть эти чужие, не мои эмоции, но они были слишком сильными, слишком яркими, слишком… живыми.

Кадры мелькали перед глазами, сменяя друг друга с головокружительной скоростью, словно ты листаешь старый фотоальбом, где каждый снимок — это кусочек чужой жизни, чужой боли, чужой истории.

Вот просторная спальня в родовом поместье, залитая утренним светом, и молодая девушка — тёмные волосы, собранные в сложную причёску, огромные глаза, полные слёз — стоит у окна, сжимая в руках письмо от отца: «Выходишь замуж за Лукаса. Свадьба через месяц, возражения не принимаются.»

Вот она же, несколько недель спустя, запертая в своей комнате, прижавшаяся к двери и слушающая, как снаружи отец орёт на слуг, требуя, чтобы никто не смел пускать её без его разрешения: «Она останется здесь, пока не образумится! Пока не поймёт, что её долг — подчиняться роду!»

Вот ночной лес, холодный и тёмный, и девушка, бегущая между деревьями в простом крестьянском платье, с распущенными волосами, с бешено колотящимся сердцем. «Я должна это сделать. Должна. Иначе…»

Кадры ускорялись, размывались, сливались в один непрерывный поток образов, звуков, запахов, ощущений, и я больше не могла различать, где я, а где она, где Мика из двадцать первого века, а где Микэль из этого средневекового мира, и вдруг…

Вдруг границы растворились совсем, и я… мы… слились…

Мне было двадцать два года, когда отец объявил, что выдаёт меня замуж.

Двадцать два — возраст, когда девушка в нашем мире уже считалась почти старой девой, перезрелым плодом, который нужно срочно пристроить, пока тот окончательно не испортился. Я знала это. Понимала.

Но всё равно надеялась, что отец даст мне выбор, что позволит хотя бы познакомиться с претендентами, хотя бы сказать своё слово.

Наивная дурочка.

Лукас — его доверенное лицо, его правая рука, человек, который последние три года вёл все дела отца, управлял поместьями, собирал налоги, решал конфликты. Хитрый, расчётливый, льстивый. С неприятной улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. С липкими руками, которые он то и дело клал мне на талию, на плечо, на поясницу, якобы случайно, якобы из вежливости, но я чувствовала, как под этими прикосновениями кожа покрывается мурашками отвращения.

Сначала он мне даже… нравился. Или я заставляла себя думать, что нравился, видя намеки отца.

Он был образованным, начитанным, умел поддерживать разговор, знал, как сделать комплимент, как произвести впечатление на молодую девушку, выросшую в изоляции родового поместья. Но потом…

Потом был тот день, когда отец уехал в столицу по делам, оставив меня одну в доме, и Лукас пришёл «обсудить свадебные приготовления». Мы сидели в библиотеке, я листала каталог тканей, выбирая материал для платья, и вдруг… он просто подошёл сзади, положил руки мне на плечи, наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание у своего уха.

«Ты такая красивая, Микэль. Так соблазнительно красивая. Мне не терпится сделать тебя своей.»

Я попыталась встать, отстраниться, но он прижал меня к стулу, не давая двигаться, и его руки скользнули ниже, к груди, к талии, сжимающие, мнущие, и я закричала, вырвалась, убежала в свою комнату и заперлась там, дрожа всем телом от ужаса и унижения.

Когда я рассказала отцу, он только рассмеялся — коротко и насмешливо: «Ты же будешь его женой. Какая разница, сейчас он тебя тронет или после свадьбы? Не выдумывай проблемы на пустом месте, дочь. Лукас — достойный человек. Ты должна быть благодарна, что он вообще согласился на тебя в таком возрасте. У меня будет достойный преемник для дел.»

Благодарна.

БЛАГОДАРНА!

Вот тогда я поняла, что отец не защитит меня. Никогда не будет на моей стороне. Для него я была лишь разменной монетой, инструментом для укрепления связей, для передачи земель и титула надёжному человеку, который продолжит его дело после смерти.

И тогда я приняла решение.

Дикое, безрассудное, отчаянное решение, которое заставляло меня просыпаться по ночам в холодном поту, дрожащей от ужаса и стыда. Но другого выхода не было. Его совсем-совсем не было.

Я лишу себя невинности. По собственной воле. С человеком, которого выберу сама.

Лукас не захочет «порченую» невесту. Никто из знатных мужчин не захочет. В нашем обществе девственность невесты ценилась превыше всего, была символом чистоты, достоинства и хорошего воспитания. Потерять её до свадьбы означало навлечь позор не только на себя, но и на весь род.

Отец будет в ярости! Но он не сможет выдать меня за Лукаса против воли жениха.

План был безумный. Опасный. Унизительный. Но это был единственный способ спастись.

Несколько недель я обдумывала, как это сделать и с кем. Мысль об этом вызывала тошноту, заставляла сжиматься в комок и рыдать в постели, тщетно обнимая потускнувший мамин портрет, будто бы от этого она могла бы ожить, могла бы защитить меня.

Но я заставляла себя думать холодно и рационально, как если бы планировала военную операцию, а не собственное… падение.

Мне нужен был человек, на которого не мог бы повлиять отец. Человек, находящийся вне его досягаемости, вне его власти и контроля. Иначе отец испортит жизнь и ему, и мне ещё больше, найдёт способ заставить этого человека молчать или вообще исчезнуть. Или еще хуже — выйти за него. Сменив одного ненавистного мне человека другим.