— Заткнись, — отрезала я. — Немедленно проводи в комнаты и прикажи принести воды умыться.

Он неуверенно кивнул и обернулся к сгорбленной фигуре у стены. Только сейчас я заметила девушку — совсем молодую, в заношенном платье она испуганно мялась у двери, боясь смотреть мне в глаза.

— Мара, — бросил он, — воды в барские покои. Быстро.

Девушка кивнула и торопливо скрылась в глубине дома. Управляющий взял со стола потухшую свечу, зажег ее от лучины, которую перед уходом сунула мне в руки Веда.

— Прошу следовать за мной, — пробормотал все еще растерянно он, направляясь к широкой белой лестнице.

Каждый шаг эхом разносился по холлу. Лучина в моей руке бросала пляшущие тени на стены в деревянных панелях, а свеча в руках мужчина освещала путь впереди. Я крепче прижимала к себе Анику, девочка сопела во сне, доверчиво прижавшись к моему плечу.

Наконец мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор терялся в темноте, а слабый свет выхватывал из мрака лишь ближайшие двери. Нам пришлось пройти до самого конца коридора, прежде чем управляющий остановился.

Он толкнул тяжелую дверь, и мы вошли в просторную залу барских апартаментов. Даже в полумраке было видно, что комната запущена — на мебели лежал слой пыли, а повсюду стояли неразобранные тюки и сундуки. Видимо, вещи хозяйки этого тела так и не были толком распакованы.

Из залы вели еще несколько дверей. Заглянув в одну из них, я увидела кабинет с массивным столом и книжными полками. Еще одна дверь открывалась в маленькую уборную. В третьей, предсказуемо, оказалась спальня.

Комната встретила меня затхлым запахом и пыльным покрывалом на широкой кровати. Я осторожно уложила задремавшую Анику на постель, укрыв ее краем одеяла. Девочка поморщилась во сне, но не проснулась.

Состояние комнат вызывало у меня отвращение. Как можно было так жить? Что там сказала Веда? Барыня приехала пару дней как? Неужели за пару дней нельзя было привести ее покои в нормальное для жизни и сна состояние? А до этого, почему слуги не следили за домом? Ведь в холле усадьбы даже на перилах лестницы была пыль и паутина.

Еще раз проверив Анику на кровати, аккуратно прикрыла за собой дверь и вернулась в залу, где меня, оказывается, все еще поджидал управляющий. Он стоял у окна, и наедине его лицо казалось еще более наглым и самоуверенным.

— Почему ты себя так странно ведешь? — спросил он, прищурившись. — Будто впервые все это видишь.

— Прозрела, — бросила я коротко. Не хотелось сегодня больше ничего, хотелось спать и убедится с утра в реальности происходящего. — Почему комнаты в таком состоянии?

Он помолчал, потом будто лениво пожал плечами.

— Обычно тебя все устраивало, — внезапно мужчина сделал шаг ближе, я невольно насторожилась. — Раньше ты, Микэль, всегда ночевала в моих покоях, оставляя здесь своего щенка спать одного. И все эти два дня так было… да и дома у твоего отца тоже.

Слова ударили меня как пощечина. Я до сих не осознала тот факт, что предыдущая владелица тела хотела оставить этого ребенка в приюте. Но ради чего?

Ради мужчины?

Пока я отходила от шока, управляющий резко схватил меня за талию и прижался губами в жестком, омерзительном поцелуе.

Как много нужно времени, чтобы осознать, что тебя насильно целует незнакомы тебе мужчина, пока твоя, теперь, дочь спит в соседней комнате?

Секунда.

Отвращение и ярость смешались во мне одновременно. Мозг доли секунды выбирал между тем, чтобы вырвать ему пустой желудок на одежду или вырвать ему кадык.

Я выбрала второе.

Попытка отпихнуть его в грудь не удалась, он стоял, что упрямый осел, и пытался просунуть свой мерзкий язык в мой рот. У меня не осталось ни капли жалости.

Сначала резко укусила его за язык, почувствовав вкус крови, он отпрянул лицом с возгласом, но все еще держал меня паклями за талию. Тогда я с силой без сожалений ударила коленом между его ног, а когда он согнулся от боли — схватила его за волосы на затылке, наклонила голову вниз и врезала коленом в лицо.

Хруст, крик боли, мат.

Мое наслаждение.

Надеюсь, он не разбудит Анику?

Именно в этот момент в дверь вошла служанка с ведром воды. Девушка, кажется Мара, замерла на пороге, глядя на стонущего управляющего широко распахнутыми глазами.

— Запомни раз и навсегда, — сказала я, не обращая внимания на свидетельницу разборок, глядя на корчащегося у моих ног мужчину. — Кто здесь кто. И если ты думал, что после принятия моего вдовьего наследства мне будет дело до тебя, то ошибался. Либо ты остаешься только моим управляющим, либо можешь идти искать работу где хочешь. Например, я могу устроить тебя в приют — полы мыть. — Я сделала паузу, давая словам дойти до его затуманенного болью сознания. — С утра жду внизу отчеты по поместью. А теперь вон отсюда.

Он что-то бормотал себе под нос, полусогнутый, все еще сжимая огарок свечи, держась за стену медленно выполз из моих апартаментов, пройдя мимо шокированной служанки.

— Оставь воду у двери, — сказала я девушке, стараясь говорить спокойно. — Можешь быть свободна.

Мара торопливо поставила ведро и исчезла, явно не желая задерживаться после увиденного. А то вдруг барыня и ее изобьет, ага.

Дверь закрылась, и я осталась одна в полумраке пыльной залы. Подкосившиеся ноги донесли меня только до ближайшего кресла, и я рухнула в него, даже не обращая внимания на пыль, которая взвилась облачком.

Осознание произошедшего.

Осознание своего положения.

Осознание будущего.

И тут меня накрыло.

Все. Разом все навалилось осознанием.

Предательство бывшего мужа в прошлой жизни, которая теперь казалась такой далекой. Моя собственная смерть, которую я так и не могла до конца принять, как бы не старалась корчить из себя неизвестно кого. То, что я оказалась непонятно где, в чужом теле, в чужой жизни. То, что на руках у меня теперь ребенок — маленькая девочка, которая зависит от меня, а я понятия не имею, как быть матерью!

Я была растеряна. Была в ужасе!

Я не понимала, что делать дальше. Мне было страшно и одиноко в этом темном доме, где даже стены казались чужими.

Я хотела к маме.

Под ее теплый бок, в свою детскую комнату в старенькой хрущевке на краю города, в той комнате были обои в цветочек, а по утрам пахло блинами.

И там мне всегда было, у кого спросить совета.

Слезы покатились по щекам. Сначала несколько слезинок, потом все больше, пока это не превратилось в настоящую истерику.

Я пыталась рыдать беззвучно, чтобы не разбудить Анику, но всхлипы предательски вырывались из груди. Весь день, вся эта безумная ночь — все свалилось на меня разом, и я больше не могла держаться.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Лучина в моей руке давно погасла, и темнота окутала меня, словно мамины объятия.

Не помню, когда слезы иссякли. Не помню, когда усталость взяла свое. Помню только, как голова моя склонилась на спинку пыльного кресла, и сон — милосердный, заботливый сон — накрыл меня своим крылом.

Микэль не было дела ни до этого ребенка, ни до ее рыданий.

Она упрямо тащила девочку вниз по холму, а когда та споткнулась и упала, едва не свалившись по склону к обрыву у моря, просто стояла над ней беспокойным коршуном в ожидании продолжения пути, чувствуя бессильную ярость.

Ей хотелось ударить этого ребенка, чтобы та плакала от боли, отхлестать по щекам, наорать на нее, чтобы та поняла — она сломала ей жизнь.

Одна ночь шесть лет назад в каком-то трактире с незнакомым мужчиной на спор с подругами стоила ей всей жизни!

Всей жизни!

О, если бы только отец не узнал о ее беременности… А ведь она почти нашла лекаря, который согласился бы дать ей лекарства от этого паразита.

Да что отец! Когда об этом узнал дядя, ей хотелось сдохнуть.

Она так хотела, чтобы он оставил ей наследство, и он был бы готов на это, даже когда узнал, что его племянница на сносях.