— Спасибо, Мара, — улыбнулась я искренне, отрываясь от созерцания своего отражения. — Ты была совершенно права. Как всегда.

Девушка счастливо кивнула, зарумянившись от удовольствия. Потом взяла гребень и принялась заплетать мои волосы в сложную прическу, вплетая в нее атласную ленту того же бежевого оттенка, что и платье.

Когда она закончила, получилась изящная конструкция — коса, уложенная на затылке, с несколькими выпущенными прядями у лица. Элегантно и практично одновременно.

— Теперь Аника, — объявила я, поворачиваясь к двери.

Малышка ждала нас в соседней комнате, вертясь перед зеркалом и любуясь собой. Увидев меня, радостно завизжала:

— Мамочка! Ты такая красивая! Как принцесса из сказки!

— А ты — как маленькая принцесса, — улыбнулась я, целуя ее в макушку. — А теперь давай оденем тебя как следует. Сегодня прохладно.

Мара принялась одевать Анику в теплое голубое платьице с белым кружевным воротничком. Я помогала застегивать маленькие перламутровые пуговки на спине — их было огромное множество, и пальцы то и дело соскальзывали.

Аника болтала без умолку:

— Мамочка, а мы поедем в город на лошадках? А там будут магазины? С игрушками? А можно мне купить куклу? Большую куклу? С настоящими волосами?

— Посмотрим, милая, — ответила я уклончиво, застегивая последнюю пуговку. Если честно, я сомневалась. стоит ли брать с собой Анику. Все же дорого долгая, как мне пояснили девушки — часа четыре. — Если ты будешь вести себя хорошо-хорошо. Договорились?

— Я всегда веду себя хорошо! — возмутилась Аника, надувая губки. — Я самая хорошая девочка в мире!

Мара хихикнула, заплетая детские светлые кудряшки в две аккуратные косички. Вплела в каждую по голубой ленте, завязав бантики.

Когда все было готово, я взяла дочку за теплую ручку и повела к выходу. Мара шла следом, неся теплую шаль — на случай, если на улице будет ветрено. У подножия лестницы в холле я остановилась, присела на корточки перед Аникой, беря ее за хрупкие плечики.

— Солнышко, — начала я мягко, глядя в голубые, доверчивые глаза, — мама сейчас уедет в город. На целый день. Может быть, даже на два дня. Ты останешься здесь, дома, с… Фанией, — приняла решение. Все же и ехать одна с Пиртом я явно не могла по тем же нормам, по которым мне не следовало надевать то темное платье. Брать с собой Эмилию не очень хотелось, тем более, что я ее с утра так и не видела. Ну, начинается! Надеюсь, Фания не будет против. — Она будет присматривать за тобой.

Личико дочки моментально омрачилось. Губки задрожали:

— А… а ты не возьмешь меня с собой?

— Не сегодня, милая, — я погладила ее по щечке, убирая выбившуюся прядку. — Дорога очень долгая. Будет скучно и холодно. И тряско. Ты устанешь. Но я обещаю — обещаю! — привезти тебе что-нибудь хорошее. Что-нибудь особенное. Ладно?

Аника помолчала, обдумывая. Потом медленно кивнула, хотя в глазах все еще стояли слезы:

— Ладно. Но только если ты правда-правда привезешь что-нибудь хорошее. Очень хорошее.

— Обещаю, — улыбнулась я и поцеловала ее в носик. — Мамино слово.

Пока Мара отвлекала Анику и кутала ту в платок, я поговорила с Фанией, которая без проблем согласилась провести день с моей егозой. Нас не будет, потому готовить можно на меньшее число людей, а Амили ей поможет. Волнительно. Не знаю как лучше, здесь дочь оставлять или с собой тащить в незнакомый город. Ладно, дело сделано.

Мы с Марой и Аникой вышли во двор. Утро было свежим и весьма прохладным. В воздухе пахло росой, морем, мокрой землей и дымом из костров. Я указала Маре на лагерь вблизи — синие палатки, костры, темные фигуры воинов, двигающихся между ними.

— Мара, — сказала я серьезно, понизив голос, — очень-очень прошу тебя на будущее. Не подходи с Аникой близко к лагерю. Держитесь от него подальше. Во саду за усадьбой гуляйте, в саду. Но не там.

Девушка кивнула, сжав губы:

— Поняла, госпожа. Не подойдем.

Но Аника, конечно же, все услышала. Ее острые ушки улавливали каждое слово. Она с любопытством уставилась в сторону палаток, вытягивая шейку и вставая на цыпочки.

— Мамочка, — спросила она, показывая пальчиком, — а кто это там в домиках живет?

Я снова присела рядом с Аникой, обнимая за плечи, притягивая ближе.

— Видишь, милая, там живут воины, — объяснила как можно мягче, подбирая простые слова. — Они приехали из другой страны. Из далеких-далеких земель за горами. Чтобы защищать нашу границу от плохих людей.

— От каких плохих? — нахмурилась дочка, сдвигая бровки.

— От тех, кто обижает других, — ответила уклончиво, не желая пугать ребенка подробностями о войне и убийствах. — От злых людей. Но не волнуйся — эти храбрые воины их не пустят сюда. Они очень сильные и храбрые. Они будут нас защищать.

— А они добрые? — спросила малышка, глядя на меня широко распахнутыми, серьезными глазами. — Воины добрые?

Я подумала о Кайласе. О его словах вчера вечером, о том, как он обещал, что его люди не обидят ни меня, ни моих слуг.

— Да, — ответила наконец, заставляя себя улыбнуться. — Они добрые. Просто… занятые. У них важная работа. И мы не должны им мешать. Хорошо, доченька?

Аника кивнула, но продолжала с интересом разглядывать лагерь.

Я передала ее маленькую ручку Маре.

— Идите, — сказала я, поднимаясь. — Погуляйте во дворе, подышите свежим воздухом. Только не уходите далеко от дома.

Мара увела дочку в сторону Запущенного сада, и Аника тут же переключилась, показывая на что-то и щебеча. Я проводила их взглядом, а сердце сжалось в тревоге.

Ненадолго. Всего на день-два. А потом я вернусь.

Развернулась и направилась обратно в дом. В кабинет. Нужно было пересчитать деньги!

В кабинете я заперла дверь на задвижку, — чтобы никто не мог помешать, нервная я нынче; а может, чтобы никто не видел как я стенаю и матерюсь, пересчитав наличность, — и вытащила из сейфа все мешочки с монетами.

Они тяжело шлепнулись на массивный дубовый стол, поднимая облачко пыли.

Я присела в кресло, откидываясь на высокую спинку, и уставилась на это богатство.

Двенадцать мешочков. Восемь больших, толстых, туго набитых. Четыре средних.

Сердце забилось чаще от волнения.

Сколько там? Хватит ли на ремонт? На содержание поместья? На зарплаты слугам? Мда, и это я, тот самый управленец из прошлой жизни? Разбазарила деньги, а теперь заглядываю в «кошелёк».

Развязала первый большой мешочек и высыпала содержимое прямо на столешницу. Золотые монеты покатились во все стороны, звеня, блестя в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели в шторах.

Начала считать, записывая цифры на листке бумаги.

Первый мешок — 1,500 златых.

Выдохнула с облегчением и аккуратно ссыпала их обратно, туго завязала. Уже легче!

В ход пошли следующие, на седьмом мешочке я уже была опьянена получающейся цифрой. Восьмой, самый большой и тяжелый — вместил аж 2,150 златых!

Я остановилась, перепроверяя подсчеты, складывая цифры еще раз. И еще раз. Для верности!

18,400 златых.

Уже 18,400! А ведь еще четыре средних мешочка остались…

Что-то мне нехорошо стало от таких сумм. И изжога… Потерла грудину и развязала первый. Серебряные монеты высыпались на стол с более глухим звуком. Аккуратные, тяжелые, прохладные на ощупь.

Начала считать, сбиваясь, начиная заново, проклиная этот мир за отсутствие калькулятора.

Итого 11,800 серебряных монет…

Я схватила перо, макнула в чернильницу и принялась считать на бумаге. Один златый — это 60 серебрушек.

11,800 разделить на шестьдесят…

Получалось 196 златых плюсом к тем восьми мешкам и 48 серебрушек в остатке.

А еще был огромный мешок с медяками. Я высыпала их — они зазвенели, покатились по столу, посыпались на пол.

Черт.

Потратила еще десять минут, собирая монеты с пола, ругаясь себе под нос. Потом считала. Пересчитывала. Сбивалась. Считала снова.