— Аа, вы приют имеете ввиду? Конечно-конечно, проходите! — и женщина поклонилась еще раз, кинулась к калитке и отворила ее, пропуская нас в маленький двор.

Приют? Мой желудок сжался. Что я делаю ночью с ребенком у приюта?

— Проходите, аккуратно, госпожа Барыня, вот тут негодница Клара вырыла яму опять, — женщина вела нас в потемках к едва заметной в темноте двери у низкого деревянного порога, даже без крыльца.

— А Клара это?.. — переспросила, помогая ребенку перепрыгнуть яму.

Девочка была очень тихая, После того как я взяла ее за руку, она перестала плакать и теперь просто цеплялась за меня, послушно шагая следом. Очень интересный ребенок, кто ее так зашугал?

— Клара — собака наша, — пояснила женщина. — Проходите. Нет, не разувайтесь, что вы, госпожа!

В тусклом свете лучины передо мной открылся крошечный холл, он же коридор, он же, судя по всему, гостиная. В центре стоял старый диван, державшийся на одном честном слове. Половицы скрипели под ногами, выдавая каждый шаг.

Я осторожно двинулась следом за женщиной, аккуратно ступая по скрипучему полу прошла за новой знакомой вглубь, пока взгляд выхватывал все новые подробности сущего кошмара.

Справа — две двери, впереди — кусок ковра на полу (именно что кусок, было видно, как он неровно обрезан по краю). У стены — длинный стол из грубых досок, пара шатких стульев и тот самый диван. За ним — узкая лестница, такая крутая и тесная, что я засомневалась, ведет ли она на жилой этаж.

Снаружи второй этаж и не угадывался. Всю длину холла можно было пройти за пяток шагов, а ширина и того меньше.

Я заметила, как девочка, прячась в моих юбках, с любопытством выглядывает вперед. Проследила за ее взглядом — на верхушке лестницы, почти под потолком, притаились два босоногих мальчугана лет десяти.

Они любопытно глазели на нас, шептались и хихикали, как заговорщики. Провожатая тоже их заметила и прикрикнула шепотом:

— Ночь на дворе, а вы сидите, как вуруны! Дин, Йен, быстро спать! И малышню не разбудите!

Вуруны? Это что еще за чудо?

Следуя указаниям, ребятня шустро, но тихо бросилась вверх, только ступени проскрипели.

— Там спальни? Есть второй этаж? Я его не заметила, — спросила я, когда мы свернули в закуток, который, видимо, считался кухней. — И как я могу вас звать?

Кухня, что даже не была отгорожена дверью от холла оказалась еще печальнее: маленький стол, три табуретки, полуразвалившаяся печь и стойка с парой ведер и мисок. В полу сбоку был люк, видимо, подпол.

Мда, не густо.

— Меня зовите Ведой. А там нет, — она выглянула из-за угла, наверняка, высматривая — пошли ли мальчишки спать или все еще играют в шпионов. — Нет второго этажа, госпожа, небольшой чердак, но деток пока вмещает. Еж ли никого нового не подкинут. А подкинут деваться некуда все равно.

На этих словах девочка как то совсем в юбки зарылась, чуть ли не с головой. Взяла ее за плечики и усадила на стул. Машинально по головке погладила.

Еще одна загадка на мою голову.

Веда вдруг замялась, подняла глаза на меня и сказала:

— Вы простите, барыня, но нам даже угостить вас нечем, только, — она развела руками. — Каша есть, немного куриных ног да десяток яиц, но, простите нижайше, это деткам.

Молодая женщина низко поклонилась и застыла, будто ожидая приговора.

Смотрю на нее а в голове один мат на мате, да матом погоняет.

Это что за условия такие? Это государственное учреждение у них или частное? Я уже насмотрелась, тут чисто, порядок. Но почему такая разруха⁈

Видимо последнее я сказала вслух, потому что Веда выпрямилась и начала объясняться, вдобавок вытирая краем юбки слезы на глазах:

— Так все без пригляду, не знаю, как в столицах, но тут уже лет 10, что я пришла гляделкой, никто даже не заехал посмотреть ни на приют, ни на детей. Кому отказники то нужны? Ни отказники, ни сироты, ни, уж более, дети изменщиков. Король прошлый, земля ему светом, совсем детей не жаловал. Финансирование выделялось, конечно, но на него и один человек толком год не проживет, а что уж говорить про десяток детей!

Женщина уже всхлипывала, но сама старалась даже это делать тихо, а я просто стояла и пребывала в полнейшем шоке!

— Как новый Король то взошел на трон, сразу пошла весть, что тот получше к ничейным деткам относится, пошли слухи, что у себя в столице он даже взялся за приюты. Да только куда нам до столицы то? Нам уж почитай месяц как должны были годовое финансирование подать, с наступлением осени то, но прошлая управляющая вещи собрала и сказала, что ноги ее у отказников более не будет.

Ну, да. Даже в моей жизни было сложно с работниками в социальных службах, зарплата же крошечная, перспектив никаких. Туда только отдавать себя идут.

— А в управлении так и сказали, — продолжала Веда тем временем. — Нет управляющей, нет денег, мол, они черти кому финансирование доверить не могут, все под подписью! А искать они ее ищут, да только ни одна душа не захочет ни в далекое поместье ехать, ни ответственность брать за казну, ни с отказниками мараться!

Женщина зарыдала.

Малышка на стуле сидела тоже ни жива, ни мертва. Только глазки из под стола сверкают слезками. Погладила ее по мягким волосам. А что если она тоже «ничейная»? Меня сразу такая ярость пробрала!

Какой ужасный мир, куда бы я не попала! На Земле сирот хотя бы пытаются защитить, а тут их за людей не считают! В чем дети то виноваты, что их так чураются тут!

И король тоже хорош! Развел бюрократию, взялся точечно за свои приюты, а по всей стране хоть ряд законов бы ввел нормальных и финансирование урегулировал уже бы! Дети тут что, должны с голоду помирать, пока он со своей милостивой рукой доберется до окраин?

— Ну будет вам, Веда! Со всем можно разобраться, я уверена, мы что-нибудь придумаем! — машинально сказала в желании утешить, сама задумчиво перебирая, какие перспективы жизни тут вообще могут быть, а потом, по прекратившемуся рыданию, поняла, ЧТО сказала.

Слова вылетели раньше, чем я осознала их вес. Веда замерла, глядя на меня с надеждой, а я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Я сразу подумала, что если вы к нам зайдете проведать, то будет вам дело до приюта, а нет так и будем дальше с помощью Богов и людей с деревень выживать, — женщина подвинула мне табурет, на который я просто рухнула, переваривая, переваривая, переваривая. — Только слухи, вы простите мне вольность, были, что вы деток не больно любите, — быстрый взгляд почему-то на малышку.

— Глупости, я люблю детей, — заявила я твердо. В этом я была уверена, как ни в чем другом. — А сколько вас тут? Детей, работников?

— Шестнадцать деток от мала до велика. Самому младшему 3 года, старшему уже скоро 17, — сказано это было так, будто ему скоро 100 и пора хоронить. Ничего не понимаю. — Я здесь гляделкой пришла, да управляющей помогала, вдова я, а деток своих нет пока, хотя мне уже 28, — смущенно упустила глаза Веда. — Поэтому меня и взяли в приют. Родители мужа махнули на меня рукой и забыли.

Женщина привстала, дотянулась до полочки над столом, взяла от туда новую лучину и подожгла ее от почти истлевшей, меняя.

— Еще здесь живет Марис, ему уж 54 года, у него 15 лет назад сгорел дом, а ни детей, ни родственников, ни денег нет. Так тут и осел, говорит, что дети ему душу лечат. Он нам и старается с починкой хоть как-то помогать, и мальчишек учит охоте да рыбалке. Еще он за сторожа будет. Была кухарка, да ушла еще раньше управляющей прошлой. Не особо им нравилось с отказниками возиться, — вздохнула Веда, подытожив рассказ. — Только не понимаю я, дети они же дети.

Посидели в тишине, каждый о своем думая. Не знаю, какие мысли загрузили голову Веды, только у меня были одни восклицания и не все из тех, что в приличном обществе произнесешь.

Я приняла тот факт, что явно попала сознанием в чужую жизнь. Если некое предвидение вселило меня вместо души этой барыньки (что вовсе для меня из невероятного, но вот она я, вот мир, вот дом отказников — и что ты будешь с этим делать, Мика?), значит я просто обязана это как-то использовать для этого мира, для этих детей.