— Твой отец, наверное, был очень хорошим и талантливым мастером, — мягко произнесла я. — И наверняка очень гордился бы тобой сейчас, видя, как ты применяешь то, чему он тебя учил.

Мальчик дёрнулся, словно я ударила его, ударила больно, в самое уязвимое место, и лицо исказилось — на мгновение что-то мелькнула боль, слезы и тоска. Но ребенок быстро спрятал это, снова натянув маску угрюмости и безразличия.

— Он мёртв, — выпалил он резко и грубо. — Сгорел заживо в собственной кузнице три года назад, когда там пожар случился. А мать моя сбежала с каким-то проезжим торговцем через месяц после похорон, бросила меня, даже не попрощалась. Так что ему теперь всё равно, гордится он мной или нет.

Моё сердце сжалось так болезненно, что на мгновение перехватило дыхание.

Боже. Этот ребёнок потерял отца в огне. И мать, которая бросила его, когда он больше всего нуждался в поддержке.

Я опустилась на колени перед ним, оказавшись совсем близко, и протянула руки, обнимая его. Несмотря на его напряжение, несмотря на то, что он сначала попытался отстраниться и вырваться.

Прижала его к себе и держала, не отпуская.

Тобиас замер в моих объятиях. Я чувствовала, как всё его маленькое, худое, угловатое тело напряглось до предела, словно окаменело. Как он не понимает, что делать — вырваться и убежать прочь или… или остаться, принять это непривычное, забытое им тепло.

В голове всплыли воспоминания из той, прошлой жизни.

Я мечтала усыновить ребёнка из детского дома. Серьёзно мечтала, когда окончательно поняла, смирилась с тем, что собственных биологических детей у меня никогда не будет.

Бесплодие, диагностированное врачами после долгих и мучительных обследований, попыток забеременеть, стало приговором всем моим надеждам и мечтам о материнстве.

Я изучала процедуры усыновления, ходила на консультации к психологам и социальным работникам, заполняла бесконечные документы, собирала справки.

Но так и не успела. Сначала — категоричный отказ мужа. А потом и авария на мосту случилась раньше, чем я довела бы дело до конца уже в одиночку, после развода.

И теперь… теперь ко мне прижимался, трясясь мелкой дрожью, мальчик, которому так отчаянно, так жизненно необходимы были любовь, забота, чья-то тёплая рука, которая не ударит, а погладит по голове и скажет, что всё будет хорошо.

Шестнадцать таких детей. Шестнадцать маленьких сломанных душ, которым нужна помощь.

— Вы все теперь в безопасности, — прошептала я Тобиасу прямо на ухо, прижимая его чуть крепче. — Все до единого. Обещаю тебе.

Тобиас вздрогнул всем телом. И вот я почувствовала, как его маленькие ручки медленно и неуверенно, словно забыв, как это делается, поднялись и обняли меня в ответ. Неумело и отчаянно.

Мы так и стояли несколько долгих, тихих секунд, а Аника тихонько смотрела на нас с сияющей улыбкой.

Потом Тобиас рывком отстранился, грубо вытер покрасневшие глаза рукавом и пробурчал, отворачиваясь:

— Мне… мне идти надо. Дела есть. Важные дела.

И умчался прочь по коридору, прежде чем я успела что-то сказать или остановить его. Аника хихикнула, прикрывая рот ладошкой:

— Он стесняется, мама. Но он очень хороший мальчик, правда ведь? Просто немножко грубоватый снаружи.

Я улыбнулась, вставая на ноги и взяв её за маленькую ручку:

— Да, солнышко моё. Он очень хороший. Просто ему нужно время, чтобы научиться снова доверять взрослым.

Мы с Аникой направились обратно через холл, собираясь подняться наверх в мою комнату. Дочка хотела побыть со мной, пока Мара помогает делать Эли выкройки. А мне нужно было взять купленный новенький блокнот и приступиться к отелю-таверне.

Но этому не суждено было сбыться. В дом стремительно влетела Сара — растрёпанная, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и широко распахнутыми глазами, полными тревоги.

— Госпожа! — пронзительно выкрикнула она, едва завидев меня. — Госпожа Микэль! К вам гонец! Прибыл только что, прискакал на взмыленной лошади! Говорит, что везёт важное послание лично для вас!

Я замерла.

Гонец? Откуда? От кого? Что случилось?

И чем мне это грозит?

— Где он? — спросила я быстро, уже двигаясь к выходу. Аника бежала за мной.

— У главного входа, госпожа! Ждёт вас!

Я подхватила юбки, чтобы не наступить на подол, и поспешила к массивной входной двери, с мимолетным удивлением обнаружила, что она уже целезонткая и новая. Распахнула её настежь и вышла на крыльцо.

На ступенях стоял молодой парень в испачканной дорожной одежде, держащий в руках запечатанное письмо с большой красной печатью. Позади него стояла лошадь, тяжело дышащая, явно загнанная долгим галопом.

— Вы баронесса Микэль Верлис? — спросил гонец, нахмурившись.

— Да. Это я.

Он протянул мне письмо, его руки дрожали от усталости:

— Срочное послание для вас, ваша милость. Из южной столицы. От… — он заглянул в небольшую записную книжку, которую вытащил из кармана, — от лорда Верлиса Старшего.

Мир качнулся.

Лорд Верлис?

По рассказу Фании я точно знала, что вдова после смерти мужа теряет имя его рода. Что Верлис — имя рода ее… моего… отца⁈

Я уже протягивала руку к письму, уже чувствовала, как паника волной накатывает на грудь с вопросами «Чем мне это грозит» и «К кому бежать, чтоб не прибило», когда гонец добавил:

— Прошу прощения, ваша милость, но должен предупредить. Письмо запоздало на три седьмицы. Только вчера нашли его в городской почтовой конторе, где оно застряло из-за путаницы с адресами. Его писали ещё девять седьмиц назад Ваш… — он снова заглянул в записи, — ваш дядюшка писал вам ещё тогда, задолго до…

— Дядюшка⁈ — переспросила я излишне громко и пронзительно.

Какой, к чёрту, дядюшка⁈

Гонец кивнул, листая записи, явно не понимая моего смятения, будто бы пугаясь, что мог сам ошибиться с адресатом:

— Да, ваша милость. Лорд… Энжен Верлис, как я понимаю — старший брат вашего отца, лорда Эдвина Верлиса. Ваш… дядя.

Я взяла письмо непослушными пальцами, уставилась на печать, на крупный, размашистый почерк, выводящий моё имя.

Дядя.

Ну конечно, у Микэль же был дядя, о существовании которого я и забыла.

И он написал ей письмо… два месяца назад?

Что он хотел? Зачем?

Я сорвала печать, развернула лист бумаги и начала читать.

И с каждой строчкой мир вокруг расплывался всё сильнее.

Мика

Ветер трепал край письма в моих пальцах, пытаясь вырвать его и унести прочь. Как будто само небо не хотело, чтобы я прочитала эти строки, как будто кто-то там, наверху, предупреждал меня, что лучше бы мне этого не знать.

Но я уже читала, и перечитывала, и читала снова, пока слова не отпечатались в мозгу так глубоко, что я могла бы процитировать их наизусть. Даже если бы кто-то вырвал это проклятое письмо из моих рук прямо сейчас.

Короткое письмо. Сухое, без лишних сентиментов и красивых оборотов. Формальное, почти официальное, как будто родственник писал не племяннице, которую якобы любил когда-то, а деловому партнёру, с которым давно не виделся и теперь решил возобновить контакты исключительно из вежливости.

И всё же за этими выхолощенными фразами чувствовалось что-то такое, что заставляло меня перечитывать письмо снова и снова, пытаясь уловить тот самый подтекст, который прятался между строк.

Беспокойство? Вина? Запоздалая попытка восстановить связь после многих лет молчания? А может быть, это была просто проверка, желание убедиться, что «Микэль» всё ещё жива, здорова и не собирается создавать проблем семье, распродавая фамильное серебро направо и налево?