Я сжала пальцы на бумаге излишне сильно, край письма смялся. Только тогда я поняла, что стою здесь, посреди двора, уже добрую минуту, замерев как истукан и забыв обо всём на свете.

«Я выезжаю к тебе».

Это значит, что он уже в пути, что он уже решил, уже собрался, уже мчится сюда на лошадях или в карете, преодолевая расстояние между нами с каждым ударом копыт по дороге.

А письмо написано девять седьмиц назад. Девять седьмиц! Оно болталось где-то на почтовых станциях, прежде чем наконец добраться до меня. Девять седьмиц, за которые можно было объехать пол континента, не то что добраться из столицы до этого захолустного поместья на краю границы.

Боже милостивый. Он может быть здесь в любой момент. Может быть, через несколько дней. Может быть, завтра. Может быть, он уже стоит за воротами и ждёт, когда его впустят, а я здесь мнусь с письмом в руках и пытаюсь понять, что, чёрт возьми, мне теперь делать!

Сердце ухнуло вниз, провалилось куда-то в область желудка, и я почувствовала, как подступает тошнота, холодная, липкая, сжимающая горло так, что стало трудно дышать, трудно сглотнуть, трудно даже просто стоять прямо и не сгибаться пополам от внезапного приступа паники.

Дядя. Родной брат отца покойной Микэль. Человек, который знал её с детства, который помнил, как она выглядела в пять лет, как в десять, как в пятнадцать. Который знал её голос, её смех, её манеры, её привычки. Тысячу мелких деталей, которые делают человека тем, кто он есть, и отличают его от любого другого человека на этой планете.

А я?

Я была чужой душой в чужом теле!

Самозванкой, которая влезла в чужую жизнь, как в чужое платье, и теперь пыталась притвориться, что это платье сидит на ней идеально, что никто не заметит, что швы трещат по швам, что рукава слишком длинные, а подол волочится по земле. Я до сих пор спотыкалась о местные обычаи, с трудом вспоминала имена слуг, не знала, как правильно носить эти чёртовы корсеты и многослойные юбки! И постоянно ловила себя на мысли, что говорю что-то не то, делаю что-то не так, выдаю себя какой-то мелочью, на которую в прошлой жизни никто бы не обратил внимания, но здесь она торчит, как красный флаг на белом снегу.

Что, если он поймёт?

Мысль остро пронзила меня, я ощутила, как по спине пробегает холодок, как мурашки вскакивают на руках, несмотря на солнце.

Что, если он посмотрит на меня и сразу увидит? Увидит, что я не его племянница, что это не Микэль, которую он помнит, что в этом теле сидит кто-то совершенно другой, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет права носить это имя, жить в этом доме, распоряжаться этим наследством?

С Аникой было легко. Она ребёнок, пятилетняя девочка, для которой весь мир состоит из простых понятий: мама добрая или злая, мама рядом или далеко, мама любит или не любит.

Она просто радовалась, что мама наконец-то перестала кричать на неё, перестала плакать, стала доброй, стала такой, какой должна быть настоящая мама, и этого было достаточно, чтобы она приняла меня без вопросов, без сомнений, без тени подозрения.

Со слугами было терпимо. Они видели барыню, леди, хозяйку поместья, и этого было достаточно. Они не знали покойную Микэль, чтобы замечать различия, чтобы ловить меня на мелочах, чтобы задаваться вопросом, почему госпожа вдруг стала говорить по-другому, двигаться по-другому, смотреть на мир другими глазами.

Фания… Фания, возможно, что-то и подозревала, это было очевидно по тому, как она смотрела на меня иногда. Но она молчала, принимала меня такой, какая есть, вероятно, списывая это на то, что не видела Микэль так часто даже в прошлом.

Но дядя?

Как мне обмануть его? Можно ли вообще обмануть человека, который знает «тебя» с детства?

В прошлой жизни я бы сказала: нет, невозможно. В прошлой жизни я бы посмеялась над самой идеей, что можно притвориться кем-то другим настолько убедительно, чтобы обмануть родного человека.

Но сейчас… сейчас у меня не было выбора. Либо я справлюсь с этим, либо всё рухнет.

Дом, безопасность для Аники, будущее для детей из приюта, работа для слуг, планы насчёт постоялого двора с Райнором — всё это может обрушиться в одно мгновение, если дядя скажет: «Это не моя племянница. Это самозванка. Лишите ее всего. А лучше — сожгите на костре». Ну, а что⁈

И самое главное… Отберут ли они Анику?

Отберут, конечно…

Посадят меня в тюрьму за мошенничество? Или просто объявят сумасшедшей и отправят в какой-нибудь монастырь, где запрут в келье и будут пичкать травами, пока я не перестану твердить, что не помню собственного прошлого?

Господи! Надо было спросить у Райнора, что бывает в этом мире за раскрытие попаданцев. Он попал сюда раньше, он наверняка думал об этом, наверняка взвешивал риски, наверняка выработал какую-то стратегию, как не выдавать себя.

А я? Я была настолько поглощена текущими проблемами — детьми, слугами, деньгами, приютом — что совершенно не подумала о том, что рано или поздно мне придётся встретиться с кем-то, кто действительно знал Микэль, и тогда мне придётся либо блефовать на грани фола, либо признаться в том, что я не та, за кого себя выдаю.

Ветер снова дёрнул письмо, пытаясь вырвать его из моих пальцев, и я вздрогнула, очнувшись от своих мрачных мыслей.

Нет. Хватит. Хватит стоять здесь и впадать в панику, как какая-то истеричка. Это не решит проблему. Это только усугубит её, потому что пока я стою здесь и дрожу от страха, время идёт, дядя приближается, а у меня до сих пор нет никакого плана!

Я резко выдохнула, заставляя себя взять себя в руки, распрямить плечи, поднять подбородок. Ладно. Дядя едет. Это факт, с которым мне придётся иметь дело. Но это не конец света.

И как я справлялась со всеми остальными проблемами? Я разбивала их на части. Анализировала, планировала, действовала.

Так почему сейчас должно быть по-другому?

Я сложила письмо и повернулась к гонцу, который всё это время терпеливо стоял рядом, держа под уздцы измученную лошадь, и явно ждал, когда ему скажут, что делать дальше.

— Спасибо за доставку, — я старалась, чтобы голос звучал ровно и спокойно, без намёка на ту панику, которая ещё минуту назад грозила захлестнуть меня с головой. — Идите на кухню, там вас накормят и дадут отдохнуть. Вашей лошади тоже нужны вода и корм. Сара или Лиди проведут вас.

Гонец кивнул с видимым облегчением, прижав кулак к груди в знак уважения:

— Благодарю, ваша милость.

Он повёл лошадь прочь, к конюшням, оставив меня одну посреди двора.

Слишком много. Слишком много проблем сразу, слишком много задач, слишком много людей, которые зависят от меня, слишком много решений, которые нужно принять прямо сейчас, не откладывая на потом, потому что потом может быть уже поздно.

Дети из сгоревшего приюта, каждый со своими травмами, страхами, болью, каждый требующий внимания, заботы, времени.

Веда, которая вела себя настолько странно, что каждый раз, когда я на неё теперь смотрела, по спине пробегали мурашки, потому что под маской деревенской простушки явно прятался кто-то совсем другой.

Эмилия, которая исчезала на часы непонятно куда и совершенно не выполняла свои обязанности.

Пожар, причину которого я так и не выяснила, и который мог быть как несчастным случаем, так и чьей-то злой волей.

Пропавший Марис, который исчез в ту же ночь, когда всё случилось, и которого никто не видел с тех пор.

Налог в двадцать тысяч златых, который нужно заплатить через месяц, и постоялый двор или трактир, который только в голове, а должен быть уже там, на повороте моих земель, если я хочу успеть.

И теперь ещё дядя. Который может появиться в любой момент и разрушить всё одним только взглядом, одним только вопросом: «Кто ты?»

Нет.

Нет!

Я сжала кулаки до боли, вонзая ногти в ладони, и резкая боль отрезвила меня, вернула в реальность, заставила снова дышать ровно, а думать — ясно.

Так дело не пойдёт. Если я сейчас поддамся эмоциям, если позволю себе развалиться на куски, как хрупкая фарфоровая кукла при первом серьёзном ударе — всё рухнет.