Я вошла в палатку — просторную, но спартански обставленную: походная складная кровать, сундук с вещами, стойка с доспехами и оружием.

Кайлас последовал за мной, взял с кровати плед, собираясь уходить, и вот тогда… тогда я поняла, что настал тот самый единственный шанс.

Я метнулась и отчаянно обняла его сзади, сжимая руками его рубаху на мощной груди, прижалась всем телом к его спине, а он застыл, мышцы под моими руками напряглись.

— Что ты делаешь⁈ — голос прозвучал настороженно, почти угрожающе.

— Пожалуйста, — прошептала я, и слёзы хлынули сами, горячие, и самые-самые настоящие, — пожалуйста, переспите со мной!

Я обняла его еще крепче, шепча куда-то в районе его лопаток.

— Мне нужно… мне нужно, чтобы я больше не была невинной. Чтобы он не захотел на мне жениться.

Кайлас резко обернулся, схватил меня за плечи, отстранил от себя и уставился с непониманием и растерянностью — эмоцией, которая так не вязалась с его обликом сурового воина:

— Ты… что ты несёшь, дурная? Кто он? О чём ты вообще говоришь⁈

Я зарыдала пуще прежнего, цепляясь за его рубашку обеими руками, больше не в силах сдерживаться:

— Мой отец… он выдаёт меня замуж. За человека, который… который будет меня унижать. Я знаю. Я вижу, как он смотрит на меня. Как трогает. Я не хочу! Не хочу выходить за него! Но отец не слушает, не верит. Говорит, что я должна быть благодарна!

Слова лились потоком, сбивчиво и бессвязно, но я не могла остановиться:

— Но если я не буду невинной… он откажется. Ни один мужчина не захочет порченую невесту. Отец будет в ярости, но… но я спасусь. Понимаете? Это единственный способ! Единственный!

Кайлас молчал долго, глядя на меня, и в синих глазах плескалась буря эмоций — шок, жалость, гнев. Наконец он медленно, очень медленно произнёс:

— Ты понимаешь, что просишь? Ты же… Ты из знатных. Ты понимаешь, что ты делаешь⁈

Я замерла, потом медленно кивнула:

— Да. Я… да. Но это не важно. Пожалуйста. Умоляю вас.

Кайлас закрыл глаза, и я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как сжались кулаки на моих плечах. Потом он вдруг развернулся к выходу:

— Нет. Я не буду этого делать. Ты не в своём уме! Ты просто отчаялась. Но я не тот человек, который пользуется чужим отчаянием. Найди другой способ, поговори с кем-то. С матерью, с братом, с кем угодно, кто может тебе помочь.

Но у меня никого не было, поэтому… я не сдалась. Не могла сдаться, дойдя до сюда! Потому что другого выхода не было. И не будет уже никогда!

Я догнала воина, обняла сзади, прижалась щекой к его спине, чувствуя, как жар его тела проникает сквозь ткань моего платья:

— Пожалуйста. Если не вы — я найду кого-то другого. Кого-то из ваших воинов. Или пойду в ближайшую же таверну, где работают… работают эти женщины. Но я сделаю это, с вами или без вас. Но лучше… лучше пусть это будете вы. Потому что я… я не боюсь вас. Или боюсь меньше, чем других.

Кайлас вновь обернулся и резко схватил меня за плечи, встряхнул — не больно, но достаточно сильно, чтобы я открыла глаза и посмотрела на него:

— Ты полоумная! — почти прорычал он, и в голосе уже звучала не злость, а отчаяние. — Если ты пойдёшь в таверну — тебя изнасилуют! Жестоко и без жалости! Ограбят, избьют, может, даже убьют! Ты понимаешь это⁈ Понимаешь, на что идёшь⁈

— Тогда помогите мне, — прошептала я, глядя ему в глаза сквозь слёзы. — Помогите. Пожалуйста!

И вдруг поднялась на цыпочки, потянулась и прижалась своими ледяными губами к его твердым и теплым.

Кайлас замер. Стоял совершенно неподвижно. Даже не дышал, кажется.

А потом… поцеловал меня в ответ.

Грубо, почти отчаянно, словно пытался остановить, оттолкнуть этим, но не мог, не в силах был сделать этого.

Я ответила — неумело, потому что никогда раньше не целовалась, отчаянно, потому что это был мой единственный шанс.

И дальше… дальше была ночь.

Ночь, полная страха и растерянности, боли и заботы, отчаяния и чего-то ещё, чему я не могла дать имя. Кайлас был… он старался быть нежным, старался не причинить мне боль, хотя я видела, как ему тяжело, как он борется с собой, бормоча вновь и вновь сквозь стиснутые зубы: «Боги покарают меня за это. Обязательно покарают. Я буду проклят за то, что делаю. Проклят до конца дней.»

А я плакала — от боли, от облегчения, от благодарности, от стыда, от всего сразу.

Мне было страшно, но в это мгновение я думала только о том, что сделала все возможное для своей свободы.

Утром я исчезла.

Выбралась из палатки до рассвета, пока лагерь ещё спал, оставив позади молодого воина. Ночью после произошедшего он долго стоял у проема палатки и смотрел на темный лес, пока не лег на холодную землю, полностью отдав мне койку.

Он даже не знал моего настоящего имени, и это было… правильно.

Всю дорогу я вытирала слёзы, которые текли и текли, не останавливаясь. Вернулась в поместье отца на рассвете, прокралась обратно в свою комнату, сменила платье, умылась, стёрла следы слёз и грязи.

Все должно было пойти по плану, но… Оказывается, Лукас уже все знал.

Каким-то образом — возможно, через шпионов, которых отец держал среди слуг, возможно, через кого-то, кто видел, как я уезжала, — он узнал, что я провела ночь вне дома.

Устроил скандал. Орал на меня и на багровеющего отца, требуя объяснений.

«Где была ваша дочь этой ночью⁈ С кем⁈ Или вы думаете, я возьму в жёны шлюху, которая шляется бог знает где⁈»

Тут же отец вызвал лекаря и приказал проверить меня прямо там, при Лукасе.

Унизительная, страшная процедура, от воспоминаний о которой меня еще долго бросало в дрожь. Чужие руки, холодные инструменты, безразличный голос лекаря: «Девственности нет, милорд. Она была лишена недавно, возможно, этой ночью.»

Мир остановился, пока я лежала на столе глотая слезы, смотрела в потолок и молилась. Потому что все пошло совсем не так, как я представляла.

Да, Лукас отказался от свадьбы. Немедленно, в тот же момент, как прозвучало заключение лекаря. Даже не стал слушать предложений отца, просто развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах.

А отец…

Отец пришёл в ярость.

Назвал меня шлюхой, позором семьи, проклятием, которое он должен нести до конца своих дней. Что лучше бы я сдохла вместе со своей матерью.

Сначала пытался выведать, где и с кем я «сношалась», но я упрямо твердила об одном: не знаю, просто на спор с первым встречным, кто его теперь найдет. Он не успокоился бы так быстро, если бы не бессилие. И все светские «подруги», и его люди, и слуги разводили руками. Уверена, кто-то из слуг точно видел меня ночью, но… выдавать никто не стал.

Отец озверел и запер в комнате на неделю, где была только вода — кувшин, который меняли раз в сутки, — и хлеб с горелой кашей.

Я лежала на кровати, молча плакала периодически срываясь на подвывания, слабая от голода, и правда думала, что умру. Что это конец. Но мне было всё равно, потому что план сработал: Лукас отказался. Я спаслась.

Или так мне показалось.

Потому что… потом… потом выяснилось, что я беременна.

Лекарь подтвердил, когда я потеряла сознание. Отец был в шоке, я — тоже. Не думала… не думала, что от одного раза может получиться ребёнок. Слышала, что драконорожденные могут иметь детей только от истинных. Но я точно не была ею. Я была наивной и беспечной дурой.

И тода мой ад продолжился, потому что отец принял неожиданное решение.

Барон из соседнего графства, пожилой вдовец, давно добивавшийся моей руки, снова прислал предложение на брак с повышенными выгодами — отец немедлено дал согласие на этот брак.

Я была в шоке. В ужасе! О бароне ходили слухи… страшные слухи. Что он берёт в жёны молодых девушек, пытается зачать от них наследника, но когда это не получается — бьёт их, истязает, обвиняя в бесплодии. Что его предыдущие жёны умирали при странных обстоятельствах. Одна якобы повесилась. Другая упала с лестницы. Третья утонула в пруду.