Ужас сковал меня, когда отец объявил о помолвке, и я попыталась возразить, умолять, но… папа схватил меня за горло, прижал к стене и прошипел прямо в лицо:
— Или выходишь за барона, или я вызову повитуху прямо сейчас, и она избавит тебя от этого ублюдка в твоём чреве. Выбирай, дочь. Прямо сейчас. Мое терпение к тебе подошло к концу, я не запятнаю свое имя такой как ты.
Я молчала и прижимала руки к животу, где уже рос… жил… мой малыш.
— Роди ребёнка, — продолжил отец холодно, отпуская моё горло, — и делай после что хочешь. Но ты не опозоришь мою семью. Барон стар, он не заметит, что ребёнок не от него. А если задаст вопросы — скажешь, что он родился раньше срока, в день родов я пришлю надежную повитуху. Понятно?
Я кивнула. Потому что выбора… выбора опять не было. Или я была слишком глупа для этого.
Даже когда дядя приехал из долгого путешествия и навестил наш дом, обеспокоившись моим бледным видом и впавшими глазами, я не смела сказать ему правду. Отец всегда был рядом, следил за каждым моим словом, за каждым взглядом. А страх за ребенка, растущего внутри меня, был сильнее всего. Потому что я внезапно осознала, что больше не одна.
Я вышла замуж. Родила девочку. Анику.
Крошечную, с тёмными волосами и огромными голубыми глазами, которые потом потемнели, стали цвета осеннего неба. Прямо как у Кайлоса.
Барон легко поверил, что это его ребёнок. На старости лет он так хотел верить в свою мужскую силу, что принял Анику как родную дочь.
Но… не обрадовался ей, совсем не обрадовался. Ему нужен был сын. Наследник. А не бесполезная девчонка.
И тогда мои дни превратились в ад.
Когда муж не спал — он бил меня. За то, что не родила сына, за то, что посмела разочаровать его. За то, что дышала.
Когда не бил — заставлял выполнять супружеский долг, шипя мне в ухо: «Если не родишь мне сына, я заберу всё, что тебе дорого. Всё!»
Я не придавала этому значения. Думала, что это пустые угрозы, а все остальное… все можно вытерпеть.
Думала так, пока не застала его однажды в детской, склонившимся над кроваткой Аники, разглядывающим её с такой ненавистью, с таким холодным расчётом, что кровь застыла в жилах.
Что-то оборвалось во мне в тот момент. Я закричала, бросилась между ним и кроваткой, визжала, требовала, чтобы он не смел прикасаться к моей дочери.
Он только усмехнулся.
И с того дня началось новое наказание. Каждую ночь, перед тем как… лечь со мной, он напоминал мне: «Если не будешь послушной, я отдам твою драгоценную дочурку. Продам в бордель, когда подрастёт. Или просто выкину на улицу.»
И я… я разбивалась на осколки, но терпела. Глотала слёзы и ложилась с ним добровольно снова и снова, ненавидя каждое его прикосновение, каждое слово, каждый вздох.
Это сломало меня. Медленно. Но постепенно и необратимо.
Из желания защитить Анику — начала прорываться… ненависть. Не к ней. Не к самой девочке. А к тому, что она символизировала для меня, боль, унижение, нужду, потерянную свободу, жизнь, превратившуюся в бесконечный кошмар.
Если бы не она… если бы я не родила её… может быть, барон оставил бы меня в покое. Может быть, отец нашёл бы мне другого мужа. Может быть…
Я начала кричать на Анику, срываться. Говорить ужасные вещи, в ответ на отражение тех эмоций, которые я видела в её глазах — непонимание и любовь.
Периоды злости перемежались слезами раскаяния. Я падала на колени перед дочкой, умоляла о прощении, целовала её ручки, лицо, волосы, обещала, что больше никогда-никогда не буду кричать.
А она… она тянула ко мне ручки. Всегда. Даже после моих истерик. Безоблачно, доверчиво, потому что дети не умеют держать обиду. Особенно на свою маму.
Всё закончилось в одну ночь.
Барон был особенно жесток, особенно… груб. Я думала, что умру, я, действительно, молилась об этом.
А утром моего супруга нашли внизу лестницы. С пробитой головой и… мёртвого.
Я не помню, как это случилось, правда не помню. Была в его спальне, слышала крик, грохот. Побежала на звук — и увидела его тело, распростёртое на мраморном полу холла. Именно так я сказала дознавателю после… Все так и было.
А потом… потом я прижимала к себе Анику, которая плакала от испуга, и раскачивалась из стороны в сторону, напевая колыбельную, которую когда-то пела мне моя мать.
В таком виде меня и нашли слуги. В таком виде и доставили к отцу.
Было тихо, но недолго. Расследование быстро закрыли. Несчастный случай: барон споткнулся и упал с лестницы.
Вдова ни при чём. Ни. При. Чем.
Я думала, что наконец-то свободна, но отец пришёл ко мне через неделю. С предложением, которое было вновь похоже на предупреждение:
«Уезжай в наши дальние земли, в то старое баронство, которое досталось по наследству от твоей матери. Там есть усадьба, обветшалая, заброшенная, но всё ещё пригодная для жизни. Воспитай дочь там. Или…»
Он сделал паузу, и в его глазах блеснуло что-то холодное и расчётливое.
«Или воспользуйся предложением Лукаса. Он согласен взять тебя в жёны. Но только после того, как ты избавишься от… довеска. На территории того баронства есть приют. Послушайся Лукаса, сделай так, как он скажет. А после — выходи за него замуж и возвращайся домой. Он поедет с тобой как управляющий и… кхм, поможет тебе.»
Я отказалась. Сразу же и без раздумий.
Отец настаивал, начались скандалы. Он бил меня, чем попало и куда попало, кричал, что я позор семьи, что должна быть благодарна, что Лукас вообще ещё согласен на мне жениться.
В отчаянии я написала дяде, умоляла о помощи и ждала ответа неделю. Две. Три.
Но ответа не было.
Дядя меня бросил. Как и все.
Я осталась одна. Совершенно одна.
И, глядя на свою дочь… глядя на Анику, спящую в своей кроватке с приоткрытым ротиком и длинными ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки, я подумала…
В приюте у неё может быть лучшая жизнь. Лучшая, чем со мной. Там её накормят, оденут, научат чему-то полезному. А я… я только причиняю ей боль. Только кричу, срываюсь, ломаю её детскую душу своими истериками и ненавистью.
Может быть, будет лучше для нас обеих, если мы расстанемся. Я согласилась на предложение отца, трясясь от отвращения, но старательно играя роль будущей супруги Лукаса, делая вид, что все, что меня заботит — это то, сколько платьев я возьму с собой. Отец был доволен. Лукас был доволен.
По пути он отдал Анику в другую карету будущей экономке поместья, которая смотрела на него с благоговением, и притянул меня к себе.
Я почти ничего не почувствовала. По сравнению с бывшим мужем, это было не так страшно, но столь же мерзко.
Я очень хорошо вжилась в роль. Сделала все, чтобы довезти Анику до этого приюта и найти ей новый дом, чтобы ее не отобрали раньше, чтобы меня не шантажировали ею. Я… устала.
И в ту ночь, когда я отвела Анику к дверям приюта… я не хотела избавиться от дочери из ненависти.
Я хотела спасти её. От себя, от своего медленно наступающего безумия. От жизни, которая убивала нас обеих.
Я хотела, чтобы её забрали туда, где о ней позаботятся. Где она не будет слышать моих криков, не будет видеть моих слёз. Не будет просыпаться по ночам от звуков ударов и ругани.
И чтобы малышка не скучала по мне, чтобы не искала меня, не плакала… я кричала на неё в последний раз. Говорила ужасные вещи, которые разрывали моё сердце на части, заставляя саму себя верить в это, верить в то, что она причина всего в моей жизни — отсутствия любви моего отца, почти нищеты при богатом приданном, страха мужчин, страха жизни. Где-то в глубине моей черной души именно это и шептало мне очерствевшая часть меня теми ночами и днями, когда я теряла рассудок.
Я надеялась, что это заставит Анику разлюбить меня. Заставит забыть, заставят ненавидеть меня также сильно, как я сама ненавидела себя.
Потому что я… я планировала покончить с собой. В ту же ночь, как только оставлю её в безопасности. И даже… даже подумала, что если ее не примут, то я готова шагнуть с ней в пропасть со скалы вместе, я всерьёз примерялась к обрыву. Мое безумие достигла дна.
