Я смотрела на неё, не понимая. Тянулась к ней, трогала её плечо, звала:
— Баба Лида? Баб Лид, вставай. Почему ты лежишь? Вставай, пожалуйста…
Но она не вставала. Просто лежала на траве, с открытыми, невидящими глазами, смотрящими в ночное небо, где звёзды заслонялись столбом дыма, поднимающимся из горящего дома.
Соседи прибежали. Крики, суматоха. Кто-то пытался тащить вёдра с водой.
А я все сидела и трясла прабабушку, все звала и звала:
Баб Лид.
Баб Лид.
Баб Лид.
Сердечный приступ, сказали потом врачи, когда приехали. Массивный, мгновенный. От перегрузки, от страха, от того, что она вынесла меня из огня последним рывком сердца, которое не выдержало и лопнуло.
Я не плакала сразу. Сидела рядом с её телом на мокрой траве, держала её за руку и просто смотрела на её лицо, на котором застыла улыбка — последняя, успокоенная улыбка.
А потом, когда до меня дошло — по-настоящему дошло, что она мертва, что она не проснётся, что я больше никогда не услышу её голоса, — я завыла.
Долго и безутешно. Животным воем, который вырывался откуда-то из глубины, из самых недр детской души.
Соседи пытались оттащить меня, утешить, но я вырывалась, билась, царапалась, кусалась. Цеплялась за прабабушку, за её холодную руку, за подол ночной рубашки.
А потом просто обессилела. Свернулась калачиком рядом с ней, прижалась к её боку и замолчала. Не плакала больше. Просто лежала неподвижно, уставившись в одну точку, пока не приехали врачи из районной больницы и не оттащили меня от остывающего тела силой, вколов что-то успокоительное, от чего всё поплыло и растворилось в темноте.
— МИКЭЛЬ! Микэль, очнись! Ты меня слышишь⁈
Голос Мары, громкий и отчаянный, пробил пелену воспоминаний, вырвал меня из прошлого обратно в настоящее, но не полностью — образы продолжали мелькать перед глазами, накладываясь на реальность, превращая всё в кошмарный, двойной, искажённый мир.
Телега резко затормозила, и я едва не вылетела через борт, но удержалась, вцепившись в край деревянной доски так, что занозы впились в ладони.
Вокруг — хаос.
Люди бегали во всех направлениях, словно потревоженный муравейник. Мужчины таскали вёдра с водой, выстраиваясь цепочкой от колодца к пожарищу. Женщины прижимали к себе одеяла, причитая и молясь вполголоса. Кто-то орал команды охрипшим голосом.
А впереди, в нескольких десятках метров — горело.
Приют горел ярким, всепожирающим пламенем, вырывающимся из окон, как языки дракона, лижущим стены, взбирающимся на крышу, которая уже частично обрушилась, и балки торчали из огня, как чёрные обугленные кости.
Дым поднимался густым столбом, застилая звёзды, превращая ночное небо в багровый костёр.
Я соскочила с телеги, не замечая, как ноги коснулись земли, не чувствуя удара, не слыша окликов. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению, заглушающая всё остальное:
Вытащить. Вытащить детей. Вытащить всех. Я должна. Должна успеть.
Баба Лида успела. Я тоже успею.
Побежала вперёд, но юбки путались под ногами, длинные юбки, цеплялись за щиколотки, грозили свалить меня лицом в грязь. Схватила подол обеими руками, задрала юбки выше колен, не думая о приличиях, о том, что открыла ноги почти до бёдер, что все видят.
Какая разница? Какое это имеет значение, когда там, в огне, умирают дети?
Где-то позади раздался удивлённый, почти шокированный оклик Пирта:
— Леди Микэль! Ваше платье! Остановитесь! Что вы…
Но я не слушала. Не слышала. Бежала вперёд, и мир раздваивался перед глазами — два пожара накладывались друг на друга, сливались в один кошмарный, пульсирующий образ.
Бабушкин дом, пылающий в ночи.
Приют, горящий здесь и сейчас.
Её голос, последний, затухающий:
— Хорошо, что вытащить… успела…
Её последняя слезинка, скатившаяся по закопчённой щеке.
Её рука, выпадающая из моей.
Пробежала мимо группы женщин, мимо цепочки мужчин, передающих вёдра. Пробежала мимо кого-то, кто окликал меня по имени — голос знакомый, но я не могла остановиться, не могла даже повернуть голову.
Жар ударил в лицо, обжёг щёки даже на расстоянии десяти метров. Видела провал входа, полуразрушенный, из которого вырывалось пламя, словно пасть дракона. Видела дым, клубящийся из окон. Видела, как крыша оседает, как балки ломаются с треском.
И бежала дальше, прямо к этой пылающей пасти, потому что внутри были дети, и я должна их вытащить, я обязана, я…
Сильные руки схватили меня поперёк талии с такой внезапностью и силой, что воздух вырвался из лёгких болезненным выдохом.
Остановили мой бег так резко, что мир на мгновение закружился.
— НЕТ! — заорала я, и голос сорвался на визг, на вой. — ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО! ТАМ ДЕТИ! ВНУТРИ ДЕТИ! Я ДОЛЖНА! ОНИ УМРУТ! ОНИ ВСЕ СГОРЯТ! ПУСТИ!
Билась в захвате дико, отчаянно, как пойманный зверь, как птица в силке. Царапала руки, державшие меня, пыталась вывернуться, освободиться, дёргалась изо всех сил, но меня только крепче прижали к широкой груди, развернули спиной к огню, заставляя смотреть в другую сторону.
— СТОЙ! Ты себя убьёшь, слышишь⁈ Остановись!
Голос — мужской и властный, с оттенком чего-то почти отчаянного. Но я не слышала слов, не понимала их смысла, только продолжала бороться, пока силы не начали покидать меня, пока мышцы не превратились в ватные и бесполезные, пока я не обмякла в чужих руках, прижавшись лбом к чьему-то плечу.
Внутри бушевали рыдания — сухие, судорожные, рвущие грудь изнутри, словно когти, — но из глаз не выкатилось ни единой слезинки. Глаза остались сухими, горящими, словно весь запас слёз на этот страх иссяк много лет назад, израсходовался до последней капли той ночью, когда я сидела у холодного тела прабабушки на мокрой траве.
Постепенно, очень медленно, начали доноситься другие звуки, проникая сквозь плотную пелену шока и отчаяния.
Шум толпы. Незнакомые голоса — мужские, командующие чётко и размеренно:
— … следующую бочку сюда! Живее! Вон туда, к левому углу, видите, где балка упала!
— … дети все целы, Сара их осмотрела, несколько лёгких ожогов, ничего серьёзного…
— … в поместье уже всех увели, Фания там с ними, накормила, отмыла…
Голоса Мары и Сары, переговаривающихся где-то рядом:
— Что с барыней⁈ Что случилось⁈ Почему она так…
— Не знаю! Она просто побежала прямо в огонь, и генерал еле успел её остановить!
Шипение воды, попадающей на раскалённые угли. Треск гаснущего пламени. Запах гари, дыма, пережжённого дерева, въедающийся в ноздри, оседающий в лёгких.
И голос — тот самый, что остановил меня, — совсем рядом, прямо у моего уха, спокойный и обволакивающий:
— Всё хорошо. Слышишь меня? Всё уже хорошо. Дети в полной безопасности. Мы успели вовремя, они уже в твоём поместье, Микэль. Все до единого, целые и невредимые. Фания с ними сейчас. Всё позади. Всё хорошо, девочка. Ну же, возьми себя в руки. Дыши. Глубоко дыши. Тебя ещё дочь ждёт, Аника ждёт тебя.
Упоминание Аники пробило туман, окутывающий сознание, как удар молота, раскалывающего лёд.
— Аника… — прохрипела я, и голос прозвучал совсем чужим, сорванным и охрипшим.
— Да. Да, вот так. Умница. Правильно. Дыши дальше. Всё позади, всё хорошо. Ты в безопасности. Дети в безопасности.
Меня подхватили на руки — одним лёгким, плавным движением, — и прижали к груди крепче, бережно защищая. Ветер трепал белоснежные, длинные волосы того, кто нёс меня, и прядь упала мне на лицо, щекоча кожу, пахнущая дымом и хвоей.
Белоснежные волосы.
До меня дошло. Медленно, сквозь остатки шока, сквозь пелену, которая всё ещё застилала сознание.
Кайлас.
Генерал Кайлас держал меня на руках и нёс прочь от огня, от хаоса, от пожарища.
Где-то на задворках сознания всплыло смутное, далёкое намерение — держаться подальше от него, не приближаться, не давать повода для вопросов, для подозрений, для того, чтобы он начал что-то замечать, что-то понимать.
