И вскоре мы увидели эти «сигнатуры».

Словно потревоженные муравьи, из‑за мусорных гор и тёмных провалов начали появляться фигуры. Камера внешнего вида дала приближение, и у меня по спине пробежал неприятный холодок.

Это были уже не люди. Киборги, чьи тела были чудовищным образом сплетены с корабельным хламом. Вместо руки – ржавый сварочный манипулятор. У другого половина черепа заменена куском обшивки, из‑под которой тускло светился красный огонёк. Они не бежали на нас с воплями. Они медленно, почти торжественно, выстраивались вокруг «Полярной Звезды», заключая нас в кольцо.

– «Дети Ржавчины», – выдохнула Кира, её лицо стало бледным как полотно. – Я читала о них. Это не банда, это секта. Они поклоняются «святому распаду». С такими фанатиками договориться не получится.

– Их импланты… кустарные, но эффективно интегрированы, – добавила Ани, не отрывая глаз от планшета. – Биометрия зашкаливает от стресс‑факторов. Похоже, они не чувствуют боли.

Гюнтер, стоявший за нашими креслами, подъехал ближе к экрану.

– Faszinierend! – прогудел он. – Какое неэффективное сопряжение органики и кибернетики! Их сервоприводы нуждаются в срочной калибровке, а сочленения – в качественной смазке. Могу предложить мой новый рецепт на основе высокооктанового машинного масла с нотками розмарина. Sehr gut для предотвращения коррозии суставов!

Кира фыркнула, а Ани едва заметно подняла уголок губ. Иногда железная логика Гюнтера была лучшим лекарством от стресса.

Я усмехнулся и снова посмотрел на экран. «Дети Ржавчины» замерли. Ждали.

– Похоже, нас приглашают на беседу, – спокойно сказал я. – Отсиживаться в корабле – плохая идея. Кира и Гюнтер, вы остаётесь здесь. Кира держи двигатели в полной готовности. Если что‑то пойдёт не так – улетай, не раздумывая. Поняла?

Она молча кивнула, её пальцы крепче сжали штурвал.

– Ани, ты идёшь со мной. Посмотрим, чего хотят эти любители пирсинга.

Ани убрала планшет и проверила мультитул на поясе.

– Jawohl, коммандер! – отрапортовал робот. – Анализ психоэмоционального состояния ржавых субъектов и предложение им кулинарных альтернатив – моя вторая специальность! Я поговорю с ними на расстоянии.

Я накинул лёгкий бронежилет и похлопал по кобуре с бластером. Не то чтобы я верил, что он поможет против этой толпы, но с ним было как‑то спокойнее.

– Открывай. Пойдём, поздороваемся с местными.

Я спустился первым, за мной, стараясь не споткнуться на ржавых заклёпках, шла Ани.

– М‑да, местечко не для туристов, – тихо пробормотала она.

Нас встречали. Десятки молчаливых фигур, собранных, казалось, из всего металлолома в этом секторе. Старые промышленные роботы, детали от списанных кораблей, кибернетические протезы всех мастей – всё это было кое‑как соединено в подобия человеческих тел. Или же тела были соединены с ними? Честно говоря, я не желал об этом думать.

Их оптика – красные, синие, зелёные огоньки в самодельных шлемах – неотрывно следила за нами. Жутковатая тишина нарушалась лишь воем ветра в дырявых перекрытиях станции.

Из толпы выделилась четвёрка местных. Один из них, вместо руки у которого был приварен ржавый гидравлический захват, молча указал нам направление. Идти за ними. Ани нервно сглотнула и подошла ко мне поближе. Я ободряюще коснулся её локтя, и мы побрели за нашим странным эскортом.

Мы шли по шатким мостикам, перекинутым между платформами и остовами давно умерших кораблей. Под ногами скрипел и прогибался металл. Казалось, вся эта конструкция вот‑вот рухнет в бездну. Место давило на психику. Сам воздух был пропитан безнадёгой и какой‑то фанатичной, извращённой верой в святость железа.

Нас привели к самому большому кораблю, вернее, к тому, что от него осталось. Я с трудом узнал в этой груде металла имперский дредноут класса «Палач». Когда‑то эта махина могла в одиночку испепелить небольшой флот, а теперь беспомощно лежала на боку, выпотрошенная и мёртвая. В его борту зияла огромная дыра, похожая на разинутую пасть, и в этой пасти горели огни. Это и был их «храм».

Внутри было… странно. И грандиозно, и жутко одновременно. Огромный ангар превратили в подобие собора. Вдоль стен, как истуканы, застыли десятки этих «Детей Ржавчины». А в дальнем конце, на месте алтаря, громоздилось нечто невообразимое, собранное из остатков капитанского мостика, реакторного ядра и сотен спутанных проводов.

И в центре этого техногенного алтаря сидел он. Технопророк.

Откуда я знаю его имя?

Человеческого (если оно и было) в нём почти не осталось. Его тело было буквально вплетено в конструкцию трона. Из спины торчали пучки оптоволокна, которые расходились по всему «храму», словно гигантская нервная система. Вместо рук – сложные манипуляторы с десятками тонких пальцев‑игл. Лицо скрывала гладкая металлическая маска, и с неё на нас смотрел единственный большой, багровый окуляр.

Когда мы остановились, из десятков динамиков под потолком раздался голос. Ровный, синтезированный, без всяких эмоций, но при этом заполняющий всё пространство и, казалось, вибрирующий в костях.

– Плоть… – пророкотал голос. – Вы принесли заразу этого мира в наш святой приют. Ваш корабль… он живой. Он дышит. Он – оскорбление Великого Механизма.

Я сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. Ани осталась чуть позади, её рука нашла мою и крепко сжала.

– Мы не хотели оскорблять ваши верования. Мы пришли с миром. Нам нужен доступ к имперскому ретранслятору.

Голос на мгновение замолчал, словно обрабатывая информацию.

– Ретранслятор… Вы называете нашего Бога таким примитивным словом. Оракул болен. Его голос ослаб. Он осквернён чужой волей.

– Оракул? – переспросил я, стараясь говорить как можно уважительнее. – Расскажите мне о нём.

– Он – сердце этого мира. Голос Великого Распада. Но пришли чужаки из Империи и наложили на него свои грязные печати. Они пытались подчинить его, и теперь он страдает. Его божественные сигналы искажены их шифрами.

Так, картинка начала складываться. Вазар не соврал. Ретранслятор действительно здесь. Только местные фанатики сделали из него божество. А «болезнь» – это, судя по всему, имперская система защиты, которую мы и прилетели использовать.

– И вы хотите, чтобы мы его… вылечили? – осторожно предположил я.

Багровый окуляр медленно повернулся и сфокусировался на мне. В наступившей тишине я буквально кожей чувствовал взгляды всех киборгов в зале.

– Мы пытались. Но наша плоть уже едина с машиной. Мы не можем коснуться его напрямую, не причинив вреда. Но ты… – голос из динамиков стал ниже, в нём появились странные, вибрирующие нотки. – Ты – другой.

Я почувствовал, как пальцы Ани впились в мою руку ещё сильнее.

– Не понимаю, о чём вы, – ровно ответил я.

– Мы видим не глазами. Мы видим потоки данных. Энергетические сигнатуры. Твоя сигнатура… она неправильная. В тебе дыра. Пустота. Ты – аномалия, отмеченная бездной. Ты не принадлежишь ни миру плоти, ни миру машин. Ты – идеальный инструмент.

Вот оно. Моя амнезия, моё прошлое, которого нет, – для этих железяк это был особый знак. Метка.

– И что именно я должен сделать? – спросил я, принимая правила игры.

– Ты войдёшь в святилище. Ты коснёшься Оракула. Твоя пустота поглотит заразу, очистит его от имперских печатей. Ты исцелишь нашего Бога.

– А взамен вы дадите нам то, что нужно? Возможность подключиться к нему и получить наши данные?

– Если Оракул позволит, – безэмоционально ответил Технопророк. – Исцели его, и он вознаградит тебя. Или уничтожит. Воля Великого Механизма неисповедима.

Отличный выбор. Либо мы отказываемся, и нас тут же разбирают на запчасти, либо я лезу голыми руками в неизвестное, потенциально смертельное устройство, которое по совместительству является чьим‑то богом. Я посмотрел на Ани. В её глазах плескался страх, но она лишь крепче сжала мою руку и едва заметно кивнула. Решай. Я с тобой.