Вот и славно.

Вот и замечательно.

Цена известна. Я заплатила.

Жизни без сокровища все равно нет.

Последние четыре часа смысла.

Я произнесла слова, которые изменили всё:

— Вперед. Сжечь Альдеон.

Главный храм Альдеона встретил Шелтиса тишиной — глубокой, торжественной, пропитанной запахом воска и благовоний.

Своды взмывали вверх, теряясь в темноте, колонны уходили к потолку бесконечными рядами, а сотни свечей отбрасывали на стены причудливые тени, заставляя камень словно дышать в полумраке. Величие этого места давило на плечи, впивалось в сознание, напоминало о незыблемости древних традиций.

Шелтис шёл по центральному проходу размеренно, слыша, как шаги отдаются гулким эхом под высокими арками.

Каждый удар подошвы по мраморному полу казался ударом молота по наковальне. В висках пульсировала кровь, в груди горел огонь, дыхание сбивалось, хотя путь от границы до храма он преодолел за рекордное время — почти бегом, не позволяя себе остановиться, не позволяя себе думать.

Почему Эш отпустила?

Неведомо.

В голове билась одна-единственная фраза, словно заклинание, словно молитва, которую он повторял с каждым шагом, с каждым вдохом: «Моя принцесса будет жить».

Больше ничего не имело значения.

Ни боль, что разрывала грудную клетку изнутри. Ни отчаяние, что захлёстывало через метку волнами, грозя утопить в холодной бездне. Ни страх перед тем, что ждало впереди. Только эта фраза. Только эта цель.

Тэвиэр была в храме. Не в тронном зале, нет. Она его ждала — величественная, неподвижная, словно изваяние из чёрного мрамора. Длинные белые волосы ниспадали на плечи, глаза горели в полумраке холодным пламенем, лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ таилась едва заметная улыбка. Улыбка победителя.

Шелтис остановился перед ней, опустился на одно колено, склонил голову. Жест покорности. Жест признания. Жест сына, вернувшегося домой.

— Мой сын, — произнесла Тэвиэр негромко, и в голосе её звучала нескрываемая радость. — Ты вернулся. Ты выполнил свой долг. Теперь, мой Шелтис, ты станешь достойным сыном Альдеона. Ты станешь как твой отец.

Отец.

Тот самый, кого Тэвиэр убила собственными руками. Шелтис поднял голову, улыбнулся — спокойно, почти легко, хотя внутри всё сжималось в тугой узел.

— Да, мать, — произнёс он тихо, и голос прозвучал ровно. — И раз так, у меня есть последнее желание. В честь победы над драконьей принцессой ты не откажешь мне в нём?

Тэвиэр чуть наклонила голову, изучая сына взглядом, в котором читалось любопытство. Секунда тишины растянулась в вечность, прежде чем она кивнула.

— Не откажу, — ответила она медленно. — Что ты хочешь?

Шелтис вдохнул глубоко, чувствуя, как лёгкие наполняются холодным воздухом храма. Выдохнул медленно. Каждое слово далось ему с трудом, каждый слог приходилось выдавливать из горла, преодолевая комок, застрявший там намертво.

— Я хочу, чтобы это была особая казнь. Тридцать порезов.

Тэвиэр замерла. Глаза её расширились едва заметно, дыхание сбилось на долю секунды, прежде чем она снова обрела контроль.

— Это мучительно, сын мой, — произнесла она тише, и в голосе впервые прозвучало нечто похожее на заботу. — Я хотела сделать всё быстрее. Один удар. Чистый, точный. Ты не будешь страдать долго.

— Я хочу, — повторил Шелтис твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — И ещё… я хочу, чтобы нанесла их ты. Своей рукой.

Тишина обрушилась на храм так резко, что казалось, даже пламя свечей замерло в ожидании.

Тэвиэр смотрела на сына долго — так долго, что Шелтис почувствовал, как напряжение нарастает, скручивается пружиной в груди, давит на рёбра изнутри. Он видел, как в красных глазах матери мелькают эмоции — удивление, непонимание, потом медленное, ужасающее осознание.

Выражение её лица изменилось — медленно, постепенно, словно маска спадала по кусочкам. Губы дрогнули, уголки рта опустились вниз, в глазах появилось нечто похожее на боль. Настоящую, живую боль, которую она пыталась скрыть всю жизнь за холодной маской королевы.

Шелтис смотрел на мать и впервые за многие годы понимал её.

По-настоящему понимал.

Тэвиэр медленно подошла.

Движения были плавными, величественными, но Шелтис заметил, как дрогнули руки, как напряглись плечи, как губы сжались в тонкую линию. Она спустилась по ступеням, остановилась перед сыном, положила ладонь ему на щёку — нежно, почти ласково, словно прикасалась к ребёнку.

Да, думал Шелтис, подойди ближе.

Расслабься.

Дай довершить.

— Да, Шелтис, — произнесла она тихо, отходя к алтарю.

Взяла с него ритуальный нож — длинный, изогнутый, с рукоятью из чёрного камня. Лезвие блеснуло в свете свечей, отразив пламя сотней золотых бликов. Повернулась обратно к сыну, сжимая оружие так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Ты достоин, — закончила она, и в голосе прозвучала гордость.

Гордость матери, которой предстояло убить собственного ребёнка. Снова. Так же, как она убила его отца. Потому что власть требовала жертв.

Шелтис смотрел на нож в её руке, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее, отдаваясь в висках пульсирующей болью. Сейчас она нанесет порез, потом второй.

Эш будет очень больно.

А потом Тэвиэр погрузится в свою боль, и он… сделает. Главное, не дать совершить больше трех порезов... Глубоких и длинных. Максимум - четыре.

«Моя принцесса будет жить».

Больше ничего не имело значения.

Я парила над Альдеоном и видела теперь сама -  мрачное, давящее величие главного города, распростёртого подо мной словно чёрная язва на теле земли.

Он не сиял. Не блистал.

Альдеон был тёмным — серым, почти чёрным, построенным из базальта и обсидиана, камня, впитавшего в себя столетия подземной жизни и не желавшего отпускать эту тьму даже под солнцем.

Улицы петляли лабиринтами, уходили вглубь квартала, скрывались под арками и сводами.

Сады существовали, но растения в них казались неправильными — листва слишком тёмная, почти чёрная, цветы крупные, мясистые, источающие приторный, удушающий запах, долетавший даже на такую высоту.

Храмы вздымались над городом чёрными иглами — острыми, беспощадными, украшенными витражами цвета запёкшейся крови.

Красота здесь была. Но красота хищника, готового разорвать горло. Красота тюрьмы, построенной для того, чтобы никто не ушёл. Красота кошмара, материализовавшегося в камне.

Под крыльями клубился ветер — холодный, пропитанный запахом дыма, магии и чего-то ещё, чего я не могла определить, но что царапало ноздри, заставляло глаза слезиться, вызывало тошноту где-то глубоко в животе.

Я чувствовала мощь драконьего тела — огромного, смертоносного, способного разнести этот город в пыль. Сердце билось где-то глубоко в груди — ровно, мощно, как удары боевого барабана перед битвой, отдаваясь в каждой чешуйке, в каждом когте.

Альдеон кипел внизу.

Защитные барьеры вспыхивали один за другим — не золотые, не серебряные, а тёмно-багровые, почти чёрные, с прожилками алого, словно сотканные из крови и тьмы.

Жрицы выбегали на площади — высокие, величественные фигуры в развевающихся одеяниях, воздевали руки к небу, выкрикивали заклинания, от которых воздух вокруг них искажался, дрожал, словно от невыносимого жара. Голоса сливались в какофонию звуков — высоких, режущих слух, заставляющих барабанные перепонки вибрировать болезненно.

Стражники спешили к стенам, но движения их были медленными, неуверенными — они не ожидали нападения. Не сегодня. Не сейчас. Не так быстро, не так яростно, не с таким количеством драконов, окруживших их город живым кольцом смерти.

Паника растекалась по улицам — я видела, как дроу выбегали из домов, хватали детей, бросались к убежищам.