— Мяу.

Доминара сидела у решётки клетки, смотрела на него синими глазами, и в них читалось что-то похожее на любопытство. Или жалость. Или и то, и другое. Шелтис приподнялся на локте — рёбра взвыли от боли, и он задохнулся, но сдержался, не застонал. Протянул руку к дракотике. Доминара сразу отпрыгнула, почти отлетела, приземлилась в паре метров от него, фыркнула.

А пришла зачем?

Дроу снова лег, закрыл глаза

Твоя хозяйка — кошмарно злой зверь, кажется, сломала мне пару рёбер. Абсолютно заслуженно, надо признать. Знаешь, верность матриарху — такая странная вещь. Она не называет тебя сокровищем, не целует тебя, не водит на приёмы, не мурлыкает даже, представляешь?

Боги, Шелтис, как низко ты пал, выясняешь отношения с кошкой.

Молча.

Доминара протиснулась сквозь решетку и осторожно прыгнула на постель, сделала шаг по покрывалу к нему.

Объясниться с кошкой. Простите, с дракотикой. Хотя бы ей рассказать, что он лгал.

Он лгал, когда говорил, что она ничего для него не значит. Лгал, когда сказал, что Доминара — ничто. Лгал, когда выкрикнул, что его душа принадлежит королеве.

Его душа принадлежала Эш — маленькой упрямой драконьей принцессе.

Он лгал. И теперь расплачивался за эту ложь одиночеством, болью, молчанием.

Доминара тихонько мурлыкнула, очень осторожно устроилась около него. Положила голову ему на плечо — то, что не болело. Шелтис закрыл глаза, начал её гладить. Пальцы его дрожали, но дракотика не отпрыгнула. Просто лежала и мурлыкала, тёплая, мягкая, и это было первое тепло за весь день.

Ещё ни разу его не лишали языка. Оказывается, это было серьёзное оружие, а он и не знал. Молчание было хуже пыток. Хуже боли. Хуже одиночества. Потому что он не мог сказать ей правду. Не мог попросить прощения.

— Мурррр.

Ну вот, Доминара, кажется, простила.

Или на нём просто вкусные тёмные заклинания?

А, все равно.

В покои вернулась не одна - со стражей. 

Официальная, в кожаных доспехах, с мечами на поясе — тяжёлыми, привычными, холодными. Лицо не выражало ничего, кроме ледяной решительности, хотя внутри бушевала буря.

Физически было тоже неприятно. Если не сказать больше.

Ребра ныли, с кожи на горле так и не сошла краснота.

Ярость кипела где-то под рёбрами, смешиваясь с болью — острой, жгучей, невыносимой. Хотелось кричать, швыряться книгами и посудой, ломать всё вокруг, но я держала маску. Идеальную. Безупречную. Принцесса Дракониана не показывает слабости. Никогда.

Шелтис поднял голову, когда я вошла.

Движение было медленным, болезненным — челюсти сжались, но взгляд не опустил. Смотрел на меня. Метка на запястье вспыхнула острой болью — его болью, смешанной с отчаянием, сожалением.

Я отвернулась, чувствуя, как внутри что-то дрожит, рвётся, требует подойти к нему, коснуться, спросить, всё ли в порядке. Конечно, не в порядке, Эш.

Ты его кинула через покои и долбанула об стенку.

Хорошо, что живой.

Но я не подошла.

Принцесса Дракониана пришла мстить врагу, и будет исполнять план.

Альм, кстати, сказал, что я пожалею.

Да я уже жалею.

Но не отступлю.

— Атер, доложи, — обратилась я к охране.

— Проявляет признаки непокорности, есть отказывается, — ответил стражник, высокий дракон с шрамом на щеке, который тянулся от брови до подбородка. — На целителя нарычал.

— Как? — я повернулась к нему, и сердце ёкнуло. — Он же не говорит.

— Нарычал, — уверенно повторил стражник.

Шелтис усмехнулся — кривой ухмылкой, полной сарказма.

Что еще ему оставалось в сущности?

Я посмотрела на нетронутую еду — хлеб, мясо, фрукты, всё лежало на тарелке. Вино в кубке не выпито.

На нетронутые книги — стопка всё ещё стояла у решётки клетки.

На Доминару рядом с Шелтисом — дракотика лежала около него, прижавшись к боку, лечила, как умела.

Предательница.

Шелтис наконец собрался с силами и выпрямился, наплевав на боль, и я увидела, что натворила.

Горло — всё в царапинах, глубоких, рваных, засохшая кровь тёмными полосами тянулась от шеи вниз, к ключицам. Кожа вокруг них воспалённая, красная. О, это, наверное, было дико больно. Синяки на рёбрах — у дроу они смотрелись странно, пугающе, на серой коже они были чёрными, словно кто-то нарисовал их углём.

Я сделала это.

Я схватила его за горло когтями, швырнула через всю комнату, сломала рёбра. Я.

— Атер, приведи Кейна, — сказала я холодно, и каждое слово далось с трудом. — Скажи, будет лечить.

Шелтис усмехнулся горько, рот скривился. Словно говорил: «Вот теперь ты заботишься? Вот теперь?»

Кейн пришёл быстро, хотя в общем-то, уже стар — видимо, ждал вызова. А то! Видел, что я сотворила, и прекрасно знал, что так не оставлю.

Как же они хорошо меня все знают.

Вошёл в покои, кивнул мне — почтительно, с лёгким укором, — и направился к клетке. Но Шелтис отступил вглубь, как только к нему протянули руки. Прижался спиной к стене, смотрел на мага настороженно, почти по-звериному. Не позволит.

И тут я поняла еще одно про Альдеон.

Сломать.

Починить.

Чтобы сломать снова.

А он верен своему проклятому матриарху, чтоб ее пауки съели! Верен.

Я снова разозлилась. В горле стало горячо.

Снова приблизилась трансформация.

Которую я всю жизнь контролировала. Легко!

Эш, держи себя в руках. Ты просто обязана исправить.

Это ужасно и так быть не должно.

Даже если враг.

Я холодно улыбнулась, делая вид, что наслаждаюсь зрелищем. Его болью, его унижением, его беспомощностью. Ведь так должно быть, да, твое высочество? Он сломлен. Он больше не посмеет врать мне в лицо.

— Ах, он решил, что может отказывать? Мученика из себя строит? — произнесла я медленно. — Вытащить пленника из клетки. Будет сопротивляться, дайте ему хорошенько по тем местам, что уже отбиты.

Потому что так я прочувствую все еще раз, так и хотелось ввернуть мне.

Может, остановлюсь?

— Моя принцесса, это же ваше сокровище, — тихо возразил Кейн, и в голосе прозвучало что-то мягкое, почти умоляющее.

Я развернулась к Кейну рывком, заставив старика вздрогнуть.

— Мастер маг, это дроу, пленник, вы не видите? — ответила я резко, и голос сорвался. — Ослепли?

Шелтиса выводили из клетки с боем. Он сопротивлялся — беззвучно, яростно, вырывался, но стражники были сильнее. Схватили за руки, потащили к выходу, и я видела, как он кривится от боли, как в зелёных глазах вспыхивает ярость. Я слышала, как шипит Доминара — дракотика вскочила, выгнулась дугой, шерсть встала дыбом, клыки оголились.

Каких трудов мне стоило оставаться непреклонной и не осесть от боли на пол, знаю только я.

— А ну на место, пушистая предательница! — рявкнула я. — Не хватало ещё, чтобы ты на своих шипела.

Доминара демонстративно вышла из клетки и фыркнула в мою сторону. Она отвернулась, хвост волочился по полу, и я почувствовала, как что-то внутри меня треснуло окончательно.

Даже моя кошка встала на его сторону.

Шелтиса поставили перед Кейном. Дроу стоял прямо, дышал тяжело, прерывисто, но никакой слабости не показывал. Плечи напряжены, спина прямая, но я видела, как он дрожит — совсем чуть-чуть, почти незаметно.

—Будет больно, — предупредил маг, поднимая руки, — но недолго.

Шелтис вздохнул, ещё раз, снова, и словно перестал чувствовать. Я такое впервые в жизни видела. Просто взял и перестал. Что же с тобой там делали, в этом Альдеоне?

Нет, ты не скажешь, будешь уворачиваться.

Шелтис стоял прямо, пока старик творил заклинания.

Но смотрел не на мага, на меня, прожигая взглядом почти насквозь.

Магия текла из пальцев Кейна, обвивала тело дроу золотыми нитями, и я видела, как синяки на рёбрах медленно исчезают — сначала бледнеют, потом растворяются совсем. Как царапины на горле затягиваются, кожа становится гладкой, безупречной, словно я никогда не касалась её когтями.