Шелтис посмотрел на меня снизу вверх, и в зелёных глазах плескалась ярость. Но больше - боль.

Я отступила, чувствуя, как чешуя на руках всё ещё жжёт, как когти дрожат, как магия клокочет внутри, требует выхода. Внутри что-то рвалось, кровоточило, разламывалось на куски. А еще, выворачивало наизнанку. Буквально.

Кошмарная боль. Физическая. Кожа на шее начала саднить, мука прошлась по позвоночнику и ребрам. Было не просто больно. Ощущение было, что я что-то себе сломала.

Гребаный симбиоз!

— Стража! — выкрикнула я, распахивая дверь. — Мага Кейна ко мне! Дроу в клетку немедленно!

Стража ворвалась в покои — двое рослых драконов в боевых доспехах, оружие наготове — схватила Шелтиса под руки и потащила к клетке. Он не сопротивлялся. Просто смотрел на меня.

Старик Кейн появился на пороге через мгновение, взглянул на меня — и побледнел. Мои руки всё ещё были покрыты чешуёй, когти блестели в свете свечей, и я чувствовала, как они дрожат, как магия под кожей бьётся, рвётся наружу.

— Ваше высочество… — пробормотал он, и в голосе звучал ужас.

— Я не хочу слышать ни одного слова от дроу ещё по крайней мере сутки, — произнесла я холодно.

— О, неужели чешуйчатая задница наконец показала норов, — язвительно произнёс Шелтис из клетки, куда его бесцеремонно затолкали, и в голосе звучало что-то издевательское, почти торжествующее.

— Ваше высочество, — Кейн побледнел ещё сильнее, глядя то на меня, то на дроу. — Вы… чешуйки… Может, успокаивающий отвар?

— Выполняйте! — рявкнула я так, что вздрогнули все — стражники, Кейн, даже Доминара присела, прижав уши.

Кейн зашептал заклинание — простое, действенное, знакомое, руки его дрожали, но голос был твёрдым. Магия потекла из его пальцев, обвила горло Шелтиса невидимыми нитями.

— Возомнила себя всесильным ящеро…

Шелтис внезапно на середине фразы замолк. Рот открылся, закрылся, губы шевельнулись, но ни звука. Он потрогал горло, попытался что-то сказать — ничего. В зелёных глазах вспыхнула ярость, и он ударил кулаком в решётку клетки.

Доминара фыркнула, демонстративно отвернулась от принца и направилась к двери, хвост волочился по полу. Ей тоже было чертовски больно. Он назвал ее кошкой. Проклятой.

Я шагнула следом за ней, чувствуя, как чешуя на руках медленно исчезает, как когти втягиваются. Но теперь, когда адреналин немного спал, я почувствовала на себе все, что сотворила с ним. Хорошо еще, голос не исчез. А вот ребра ныли. Внутри клокотало. Я уже предчувствовала, как встану перед зеркалом и посмотрю на собственные отметины на шее.

Молодец, Эш!

— Я сегодня посплю в гостиной, — произнесла я, глядя на мага. — Кейн! Ты чего застыл, идём от него! Это же чёрт его дери дроу. Просто дроу.

Старик поспешил за мной, всё ещё бледный, и я демонстративно тихо закрыла за нами дверь и похромала в гостиную. Ребра вспыхивали болью от каждого шага.

У Шелтиса болело буквально всё.

Кажется, сломаны рёбра, по крайней мере, трещины точно были — каждый вдох отдавался острой болью где-то слева, под лопаткой, и дроу старался дышать неглубоко, осторожно, чтобы не усугубить.

Плечо ныло глухо, постоянно, напоминая о том, как он врезался в стену. Шея горела там, где когти Эш оставили царапины.

Утром снова приходил Кейн, сказал, что принцесса послала осмотреть после падения. Шелтис зарычал беззвучно, и старичок отступил, побледнев, пробормотал что-то о гордости и дурацких дроу и ушёл, хлопнув дверью.

Снова приходила служанка с едой.

Но плевать.

Эш не было.

Дроу смотрел на молчаливую стражу в покоях — двое драконов у двери, каменные лица, не шевелятся, не смотрят на него. Словно его нет. Словно он уже умер.

Его не радовало ровно ничего.

Он лежал на постели в клетке, смотрел в потолок и думал о том, что мечтает о её прикосновениях. О том, чтобы она снова гладила его волосы, целовала, называла сокровищем.

Думает о том, как впервые они занимались любовью — не сексом, не властью, не манипуляцией, а чем-то невероятно нежным, от чего у него внутри что-то перевернулось, сломалось, переродилось во что-то новое, непривычное, пугающее.

Он помнил, как она трансформировалась частично, как её язык стал драконьим, раздвоенным, горячим, как она провела им по его коже, и он задохнулся от наслаждения. Как она смотрела на него, обнажённого, с каким трепетом целовала.

Он помнил, как она прошептала ему на ухо: «Я покажу тебе всё, моё сокровище. Всё, что знаю, всё, на что способен дракон с огнём в венах». И он поверил.

А потом ужасно взбесился, что она не верит ему.

И это было абсурдно.

Убийца разозлился, что жертва ему не верит.

Кому такое сказать?

И... Шелтис не помнил, чтобы хоть когда-то настолько терял контроль. Не помнил, чтобы было настолько больно.

Это вот и есть он, настоящий мир и настоящие чувства?

И настоящий характер?

Но тогда он - неуравновешенный идиот с дырой в сердце.

И больно так, что хочется выть.

Ясно, совершенно ясно чувствует. Как никогда.

Но зачем?

И да, выбора не было, потому что нельзя сказать ей про метку. Нельзя.

Он сорвался, выкрикнул всю ту ложь. И увидел, как в серых глазах что-то погасло.

А про себя думал – так вот каков настоящий Шелтис.

Не может сдержать чувств.

Шелтис злился на себя, на мать, на метку, на весь этот проклятый мир. Понимал, что осталось времени от силы дней тринадцать, может, двенадцать.

Которые он, видимо, проведет в одиночестве.

Даже без Доми. Просто пленник в клетке. Больной и совершенно ничтожный. Абсолютно не понимающий, что теперь делать.

А после — Альдеон.

Который кажется теперь таким далеким.

Шелтис представил себе эту войну - после его смерти, все то, к чему его толкали, и с еще большим ужасом осознал, на чьей он стороне. На самом деле на чьей.

Ну что ж, то, что ему предстоит, справедливо.

Одиночество, боль, смерть.

Но смерть, погодите, смерть.

Которая означает, что она последует за ним? А может – нет? Может, пока еще – нет, и нужно сбежать. Или остаться тут навсегда. Просто чтобы ей ничего не угрожало.

Остаться.

Сладкое невозможное слово.

Пока жива мать, жив Альдеон, будет существовать угроза.

Боги, зачем все так повернулось?

Совсем недавно она называла его сокровищем. Целовала. Гладила. Смотрела так, словно он был не оружием, а живым. Настоящим.

Достойным чего-то большего, чем смерть в клетке и забвение.

Шелтис не поворачивал голову, просто лежал.

Дышал осторожно, считал вдохи и выдохи, пытался не думать о том, как сильно болит не только тело, но и что-то внутри, где-то под рёбрами, там, где раньше ничего не было. Там, где теперь жила она — маленькая упрямая принцесса с чёрными волосами и серыми глазами, которая швырнула его через всю комнату, а потом прислала мага лечить его.

Он хотел её видеть. Хотел коснуться. Хотел сказать, что вчера лгал, что всё, что он выкрикнул — ложь, защитная реакция на боль, которую он никогда раньше не испытывал. Когда кто-то тебе не верит, кто-то, кого ты хочешь обнять больше, чем жить.

Но голоса у него не было.

А даже если бы был — она бы не поверила.

Почему должна?

К середине дня пришёл кто-то из стражи, притащил ему стопку книг. Бросил на пол у решётки клетки, не сказав ни слова, развернулся и ушёл.

Это было ужасно смешно.

Забота.

Даже сквозь гнев.

А теперь скажите, кто бы прислал ему книг и целителя в Альдеоне?

Нет, не говорите. Не надо.

Шелтис посмотрел на книги — история Дракониана, военная тактика, что-то про магию драконов — но даже не пошевелился. Читать не хотелось. Думать не хотелось. Хотелось, чтобы всё закончилось.

Или чтобы она вернулась.

А к вечеру он услышал рядом с собой: