Я думала.

Во-первых, сейчас я чувствовала отголоски чужих эмоций. Не свои — чужие. Они проникали через метку, словно вода сквозь трещины в камне, просачивались в сознание, оседали где-то глубоко, и избавиться от них было невозможно. Там не было торжества. Не было веселости, несмотря на весь тот сарказм, которым дроу щедро делился в подземелье. Была усталость — глубокая, тяжёлая, как будто он нёс её годами и давно перестал надеяться на освобождение.

Обречённость.

Много печали, которая звучала тихо, почти неслышно, но от этого не становилась легче. И немножко восхищения — странного, непонятного, которое заставляло метку пульсировать чуть сильнее.

Во-вторых, я анализировала. Дроу мне нравился. Не просто внешне — хотя боже, он был хорош собой, идеален почти до неприличия, — но и как личность. Мне было интересно.

Я думала о том, вела бы я себя так в плену. Смеялась бы под кнутом, провоцировала врагов, не показывая ни капли страха. Бесстрашный идиот, привыкший к боли как явлению, как к чему-то обыденному, что просто существует и не требует реакции.

— Как думаешь, его тренировали? — спросила я, не поднимая взгляда от чая.

Алмарель сидел напротив, углубившись в записи, и только сейчас поднял глаза, отпил из своей кружки и посмотрел на меня долго, оценивающе.

— Не думаю, что специально, Эш, — ответил он наконец, и голос прозвучал осторожно, словно он подбирал слова. — Матриархат дроу вообще очень жесток, особенно к мальчикам. Его, как сказать, дрессировали. И да, полагаю, что он — не самый ценный персонаж там.

Я нахмурилась, отпила чай, и горячая жидкость обожгла горло, оставив приятное тепло в груди.

— Почему? — спросила я, и в голосе прозвучало недоумение. — Первый клинок, блестящий воин, красавец в конце концов.

— Пугающе непокорный, имеющий собственную волю, посмотри на него, — ответил Алмарель, и в глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — От таких там избавляются.

Я замолчала, переваривая информацию, чувствуя, как что-то внутри сжимается, холодеет.

— Матриархи боятся за свои задницы, — пробормотала я, и губы сами собой изогнулись в усмешке. — Ну что ж, это понятно. Власть держится на страхе… И наш с тобой дроу всю жизнь видел только боль и принуждение, да?

— Удивительно другое, что его там не сломали. Это значит, что он достаточно гибок, чтобы бунтовать тихо.

— Бунтарь? Я думаю, он предан своему матриарху.

— Внешне, возможно. Там такая система, знаешь. Если он действительно взбунтуется, то его найдут и казнят, и это будет долго и мучительно. Казнь на несколько месяцев, как тебе? Там с мальчиками вообще не церемонятся.

— Такого рода принуждение — опасная игра матриархата. Они падут однажды.

— Думаю, да. Шелтис сам — прямое тому подтверждение. Но знаешь, что самое удивительное, Эш? — я взглянула на брата. — Мы его сломаем. Он не дурак, о, в этом его вообще заподозрить крайне трудно. Он наблюдает, оценивает, и не только стены и стражу, поверь мне. Ещё он видит, как я люблю тебя, а ты — меня. Как Кейн поджимает губы. Как стража действует по собственной инициативе. Как Торвас тебя страхует, хоть точно знает, что огребёт.

Я откинулась в кресле, ощущая, как идея начинает формироваться в голове, обретать контуры, становиться чёткой.

— О, сломать дроу… Кажется, у меня есть идея. К чёрту боль. Все мы получим то, чего хотим. И вы, и я. А вот насчёт него — сомневаюсь. Как там он меня называет — маленький матриарх. Ну что ж, я покажу ему матриархат по-драконьи. Кстати, вы там лекаря-то ему дали? — спросила я, и Алмарель усмехнулся.

— Обижаешь, — ответил он, и в голосе прозвучала та лёгкая обида, которую он не умел прятать. — Что ты собралась делать?

Я усмехнулась, почувствовав, как в груди разгорается что-то горячее, азартное.

— Кажется, я знаю, как правильно пытать дроу.

Я оделась в платье. Вообще, я любила довольно откровенные наряды — потому что почти всю жизнь ходила в доспехах, и это был мой способ оторваться, почувствовать себя женщиной, а не воином. Мне нравились эти контрасты.

Яркое, красное платье с глубоким вырезом, открывающим плечи и ключицы, облегало фигуру, подчёркивало талию, и я знала, что выгляжу хорошо. Знала и не стеснялась этого.

Спускалась в подземелье медленно, чувствуя, как метка пульсирует меньше с каждым шагом, но под кожей что-то натягивается, тянется вниз, к дроу.

Дверь в камеру открылась. Шелтис, кажется, спал прямо на полу. Его разбудили, когда я вошла, и он поднял голову, посмотрел на меня сквозь спутанные белые волосы.

— Заковать, — бросила я стражникам коротко.

Они кивнули, подняли дроу на ноги, и я видела, как он пошатнулся, но не упал, выпрямился и позволил вести себя в угол. Кандалы защёлкнулись на запястьях, коротко, так, что он при всем желании не сможет совладать.

Шелтис дернулся один раз, когда капитан прикрепил шейное кольцо. Ну а потом снова стал саркастичным принцем дроу. Даже когда тяжелые короткие кандалы потянулись к ногам, и Шелтис застыл, прислонившись спиной к камню.

— О, какая изысканная пытка, маленький матриарх, — протянул он, и в голосе зазвучала насмешка, лёгкая, играющая. — Будешь меня пытать своим видом — выглядишь как дешёвая шлюха, но при этом королева. Дешёвая шлюха-королева.

Я больше не слушала, что он говорит. Потому что говорил он одно, а в глазах другое — смятение, боль, которую не успел спрятать. Я видела, как зрачки расширились, как дыхание сбилось на миг, как губы дёрнулись, будто хотели сказать что-то ещё, но он сдержался.

Стража закончила с оковами и вышла, оставив нас вдвоём. Шелтис стоял у стены, и смотрел на меня — настороженно, напряжённо. Он не понимал, чего ожидать.

Я медленно приблизилась. Шаг. Ещё один. Ещё.

Ну что, красавец, истинность, говоришь.

Я тебе устрою истинность.

Я тебе устрою сокровище.

Я встала на цыпочки и поцеловала его шею.

Его руки на миг взлетели – помешать, но я взялась за цепь между шеей и запястьями. Пусть помнит, кто тут главный.

Губы коснулись серой кожи — бархатистой, тёплой, пахнущей чем-то горьким, древним, — и я почувствовала, как он вздрогнул. Резко, всем телом. Мышцы напряглись, дыхание перехватило, и из горла вырвался тихий звук, почти стон, который он не успел подавить.

О, к такому ты не готов, да, дроу? Это тебе не каленое железо, дорогой.

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза — зелёные, широко раскрытые, притянула его голову к себе, вниз… и поцеловала в губы.

О, боже, как он мне нравился. Большой, красивый, с бархатистой кожей и губами, которые дрогнули под моими, поддались, раскрылись. Я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как сердце колотится где-то близко, так сильно.

Шелтис попытался отстраниться, дёрнул головой, но тщетно — я впилась всей пятернёй в макушку и держала. Ещё миг, и он застонал мне в губы — глухо, хрипло, с той отчаянностью, которая заставила что-то внутри меня вспыхнуть, разгореться.

Не сопротивлялся.

Сдался.

Ну что ж, матриархи не будут в восторге, Шелтис.

Но не наплевать ли?

Я оторвалась от него, отступила на шаг, чувствуя, как губы горят, как дыхание сбивается, как метка пульсирует так яростно, что больно.

— Пришли мне своих матриархов, — сказала я, и голос прозвучал весело, почти игриво. — Я расскажу, как правильно пытать дроу. Они ничего не понимают.

Шелтис сощурился. Пытается восстановить контроль. Не выходит. Интересно, может он вообще девственник? Матриархи явно пропустили эту часть его образования.

— Кстати, ты переезжаешь утром.

Я развернулась и, смеясь, вылетела из подземелья, чувствуя, как сердце колотится в груди, как губы горят, как метка пульсирует в такт шагам.

Дроу так ничего и не сказал. Шок.

Утром в моих покоях царила суета, и я стояла у окна, чувствуя, как напряжение сжимает виски, как пальцы сами собой сплетаются в замок, будто пытаются удержать что-то ускользающее.