Рабочие устанавливали огромную решётку, отделяя от спальни приличный кусок пространства, и я наблюдала, как они управляются с тяжёлым железом — методично, аккуратно, будто строили не клетку, а что-то священное. Толстые прутья вгонялись в пол и потолок с таким усердием, что камень трещал под давлением, и каждый звук отдавался где-то внутри груди.

Я следила за их работой, и мысли метались между тревогой и азартом, между сомнением и уверенностью, которую я нарочно культивировала в себе, чтобы не передумать.

Получалось именно то, что мне было нужно: клетка, которая по сути была частью комнаты.

Ох, дроу, я тебя сломаю.

Я велела принести кровать — простую, но удобную, — положить ковёр, чтобы холод камня не добирался до ног, и почувствовала, как что-то внутри дрожит от странного предвкушения. Рабочие переглянулись, и я поймала их взгляды — настороженные, любопытные, полные недоумения, — но мне было всё равно. Пусть думают что угодно.

В покои вошёл Кейн. Он остановился у порога, посмотрел на решётку, на рабочих, и на лице отразилось что-то среднее между недоумением и тревогой.

— Ваше высочество, — начал он осторожно, и голос прозвучал напряжённо, будто он подбирал слова, боясь сказать что-то не то. — Вы хотите держать у себя дроу? Но он невероятно опасен. Я изучил его оружие, две трети пропитано разными магическими ядами, и…

— О, точно, оружие, — перебила я, повернувшись к нему и ощущая, как в груди вспыхивает лёгкое раздражение, смешанное с чем-то похожим на вину. — Как-то я про него забыла. Я потом зайду к вам, расскажете.

— Ваше высочество, — Кейн сделал шаг вперёд, и в глазах читалась настоящая тревога. — Я вас прошу проявить благоразумие, и…

— Кейн, — перебила я снова. — Вы утверждали, что дроу Шелтис — моё истинное сокровище. И что далеко его держать нежелательно. Вот я и решила сделать моему драгоценному камешку витрину соответствующего формата.

Кейн замолчал, и я видела, как на лице отразилось смятение, несогласие, которое он не решался озвучить. Он беспокоился за меня. Но я не могла позволить себе сомневаться, не сейчас, когда всё уже решено.

— Кстати, Кейн, — добавила я, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть его взгляда. — Вы не могли бы поискать информацию о разрыве связи?

Он молчал несколько секунд, и я чувствовала, как напряжение висит в воздухе, густое, тяжёлое. Потом кивнул — резко, неохотно.

— Конечно, ваше высочество.

Он вышел, и я выдохнула. Рабочие закончили с последними прутьями, проверили крепления, и я кивнула, давая понять, что могут уходить. Я оглядела то, что получилось, подошла к решётке, прикоснулась руками к прутьям, ощущая, как холодное железо отдаёт в ладонь.

Метка пульсировала сильнее, и я чувствовала, как что-то внутри напрягается, натягивается, готовится. Дыхание сбилось, во рту пересохло, и я поймала себя на мысли, что боюсь. Не его. Себя. Того, что я могу сделать. Того, что я уже делаю.

— Отлично, — сказала я страже, и голос прозвучал спокойно, уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Всё готово. Ведите.

Шелтис сидел прикованным к стене в камере, и мысли кружили, как хищные птицы над падалью — беспорядочно, настойчиво, не давая покоя.

Двадцать один день. Вернее, уже девятнадцать.

Все шло по плану. Он был близко к принцессе, связь укреплялась, узы затягивались крепче с каждым часом, и скоро — совсем скоро — настанет момент, когда можно будет вернуться к матриарху и пожертвовать собой, чтобы через связь умерла Эш. Идеальный замысел. Безупречная стратегия. Все было правильно.

Но вместо того, чтобы думать о долге, о славе Альдеона, о том, как его имя произнесут с почтением после смерти, он вспоминал, как она его перехитрила.

Эш. Бесстрашная идиотка.

Шелтис закрыл глаза, и в памяти всплыла сцена: пугающе красивая, стальная драконица, лежащая на земле без движения, притворяющаяся мертвой или без сознания так убедительно, что он поверил. Подошел. Проверил дыхание.

И она схватила его — молниеносно, жестко, как хватают добычу, которую выслеживали часами. Он помнил шок, пронзивший тело в тот миг, когда понял, что его обманули. Его.

Нет, он и сам к ней шел, конечно, но в его голове это выглядело иначе. Пара драконов, попавшихся в ловушку, потом сражение, где он убил бы еще несколько, потом — плен. Но прилетела одна чешуйчатая заноза, и…

Она его провела, будто он был неопытным новичком.

Он помнил ее чешуйчатые пальцы, силу, с которой она его тащила, тепло драконьего тела, пока она несла его сюда, будто трофей, добытый в честной охоте.

А еще, он помнил чертов поцелуй.

Шелтис сжал зубы так сильно, что челюсть заболела. Этот поцелуй преследовал его. Мягкие губы, прикосновение без насилия, без требования, без боли. Просто… нежность.

Зараза.

Она была права — нежность была тем, чего не знали дроу. Пытки — да, боль — да, приказы, в том числе приказ умереть. Контроль, власть, страх. Но нежность? Прикосновение без цели причинить боль или получить власть? Прикосновение просто ради самого прикосновения?

О, боги Подземелья. Что это было?

Он открыл глаза, уставившись в каменную стену, и почувствовал, как внутри разгорается что-то темное и непонятное. Что теперь с ней делать?

Долг говорил одно: она враг, ее нужно убить. Связь — всего лишь инструмент, способ уничтожить угрозу Альдеону. Впрочем, кто кому угрожал, он давно не понимал, потому что это Альдеон нападал, а не наоборот.

Принцесса драконов, могущественная, опасная. Ее смерть будет его триумфом, его жертвой во имя матриарха, во имя народа. И захвата будущих территорий. Драконы не смогут больше уйти от схватки. Будет война.

Шелтис понимал уже минут пять, что не хочет войны. Это пугало.

Дверь камеры распахнулась так внезапно, что Шелтис вздрогнул — почти незаметно, но он почувствовал это и мысленно выругался. Он не вздрагивал. Никогда.

Вошла стража — двое мужчин в тяжелых доспехах, лица суровые, движения четкие, механические. Они отцепили цепи от стены. Сняли чертов ошейник, чтоб его.

Связали руки за спиной.

— Идем, дроу.

Шелтис приподнял бровь, принимая свою любимую ироничную позу — расслабленную, скрывающую напряжение и боль под маской безразличия. Это была броня, которую он носил всю жизнь, и она защищала лучше любых доспехов.

— А можно поинтересоваться, дорогие друзья, куда это мы? — голос прозвучал легко, насмешливо, будто его не волновал ответ. — Или это сюрприз? Я так люблю сюрпризы.

Стражники переглянулись и расхохотались — грубо, громко, будто он только что сказал что-то невероятно глупое.

— Принцесса к себе требует, — сказал один из них, ухмыляясь так широко, что видны были желтые зубы. — Будешь ее питомцем.

Что-то внутри Шелтиса сжалось так резко, что на мгновение стало трудно дышать. Питомцем. Слово прозвучало издевательски, унизительно, но одновременно… правдиво. Он понятия не имел, что она задумала.

Убить его? Пытать? Держать как игрушку? Каждый вариант казался одинаково вероятным и одинаково безумным.

Шелтис усмехнулся, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке, которая не достигает глаз.

— Восхитительно. Свой домашний дроу. Надеюсь, она не забудет меня покормить.

— Не забудет, — буркнул один из стражников. — Главное, чтобы Доми не стала ревновать, а то она тебя точно спалит.

Второй стражник рассмеялся.

— Ща он познакомится с кошечкой.

Итак, у Эш есть кошка.

Ну что ж, свернуть шею ее кошечке — мечта.

Стражники засмеялись снова, и один из них толкнул его в спину — не слишком жестко. Шелтис пошел, чувствуя, как руки, связанные за спиной, тянут плечи, как каждый шаг отдается болью в затекших мышцах.

Его вывели из камеры, сначала на свет — яркий, нестерпимо режущий глаза, от которого на секунду пришлось зажмуриться. Шелтис почувствовал, как внутри вспыхивает ненависть к этому свету, к этому миру, где все слишком яркое, слишком открытое, слишком чужое. Он родился во тьме. Свет был врагом.