— Падай.

Шелтис рухнул на ковёр. Он лежал, раскинувшись, грудь вздымалась, кожа покрылась испариной, блестела в мягком свете.

Я склонилась над ним, взяла снова в рот — глубоко, на всю длину. Язык обвился, начал танец — скользил вверх-вниз, сжимался, вибрировал, создавая волны тепла. Я ласкала каждый миллиметр, чувствуя, как он твердеет ещё сильнее, как дрожит, как руки вцепились в ковёр так, что нити рвутся.

Я слышала его стоны — всё громче, надрывнее, — чувствовала через метку, как наслаждение нарастает, превращаясь в невыносимое напряжение.

Опустилась до основания, задержалась, чувствуя, как он заполняет горло полностью. И Шелтис выгнулся, закричал.

Я почувствовала, как он напрягся весь, как мышцы сократились судорожно. Через метку ударило что-то невероятное — острое, всепоглощающее, белое пламя, сжигающее всё на своём пути.

Он кончил с криком — громким, надрывным, эхом отразившимся от стен. Горячие струи заполнили рот, я сглотнула, продолжая ласкать языком, не отпуская, вытягивая из него каждую каплю наслаждения. Солоноватый вкус на языке, терпкий, я пила его, чувствуя, как он содрогается подо мной, как пульсирует в моём рту, как стоны переходят в хриплые выдохи.

Отпустила медленно, облизала губы, посмотрела на него. Шелтис лежал, раскинувшись, глаза закрыты, грудь вздымается тяжело. Лицо расслабленное, умиротворённое, и в уголках губ застыла блаженная улыбка.

Я поднялась, легла рядом, прижалась к нему. Кожа горячая, влажная. Положила голову ему на грудь, слушала, как сердце колотится — бешено, постепенно замедляясь.

 Дыхание его наконец выровнялось. Я услышала тихий голос где-то над ухом:

— О, оно того стоило. Готов завтра идти на ту же экзекуцию, если надо.

— Не надо,  — подняла голову, посмотрела на него. — Едем домой.

Зелёные глаза смотрели на меня мягко, губы изогнулись в улыбке — настоящей, без насмешки.

Я опустила голову обратно на его грудь, слушая ровный стук сердца, и думала о том, что в моём распоряжении теперь был подробный план Альдеона. План, который позволит разрушить главный город и главный храм — источник заклинаний принуждения.

Тёмный матриархат падёт.

И я сделаю всё, чтобы это произошло.

А еще я разрушу его дом. И пока ему об этом знать не нужно.

Ветер ударил в лицо, когда кости начали ломаться.

Камень под ногами показался шершавым, почти колючим после драконьей шкуры. Я распрямилась медленно, чувствуя, как позвоночник хрустнул в последний раз, и вдохнула полной грудью.

Запах дома.

Сосновая смола. Металл, нагретый солнцем. Ирвейн пах так, как пахнет место, где ты родилась, где твои корни вросли в землю глубже любых деревьев. Я закрыла глаза на мгновение, позволяя себе почувствовать это — облегчение, тёплое, почти сладкое, разливающееся в груди.

Дома.

Наконец-то дома.

— Можешь не волноваться.

Голос Альма вернул меня в реальность. Я открыла глаза, увидела брата — серые глаза смотрели спокойно, почти лениво, но я знала этот взгляд. Знала, что за внешней расслабленностью скрывается острый ум, просчитывающий каждую деталь.

— Всё хорошо. Спокойно. Граница в порядке.

Я кивнула, чувствуя, как напряжение, копившееся последние дни, начало отступать. Граница в порядке. Никто не напал. Ирвейн цел.

Но внутри всё ещё пульсировало что-то тревожное, холодное, не дающее покоя. Том. Проклятый том от Митайи, который лежал в моей сумке тяжёлым грузом. Планы Альдеона. Детальные, подробные, словно кто-то выворачивал наизнанку всю столицу темных и выкладывал её передо мной на блюде.

— Нужно поговорить наедине, — произнесла я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — И Торваса с собой захвати. Сейчас.

Альм приподнял бровь. Любопытство мелькнуло в глазах, смешанное с настороженностью. Кивнул молча. Развернулся, зашагал к лестнице.

Я обернулась резко.

Шелтис стоял на краю площадки, в нескольких шагах, и смотрел на меня так, словно видел насквозь. Зелёные глаза сузились, брови сошлись, губы сжались в тонкую линию. Он чувствовал. Конечно, чувствовал — проклятая метка связывала нас, передавая каждую эмоцию, каждый всплеск тревоги, каждую ложь, которую я пыталась скрыть.

Внутри всё сжалось болезненно.

Я отвела взгляд, махнула рукой стражнику.

— Проводите принца Шелтиса в покои. Пусть отдохнёт после полёта.

Слова вышли ровно, почти безразлично, но я чувствовала, как внутри всё рвётся.

Я отстраняла его.

После Великого леса, после того, как он терпел унижения ради меня, сидел молча, пока эльфы бросали в него свои ядовитые замечания. После того, как я опустилась перед ним на колени, благодаря за терпение.

И вот я оставляю его в стороне.

И тому есть причина. Через метку пульсировала обида — острая, жгучая, смешанная с недоумением и чем-то ещё. Болью. Он не понимал.

Не мог понять, потому что я не объясняла.

Шелтис молчал. Стоял неподвижно, глядя на меня, потом развернулся резко, пошёл за стражником.

Не оглянулся. Потом. Я объясню потом. Если он захочет слушать.

Зал совещаний встретил меня тишиной. Я вошла, держа том под мышкой, и почувствовала, как он давит на рёбра. Не физически. Тяжесть была другой — той, что несут в себе слова, способные изменить всё.

Планы. Альдеон.

Я положила книгу на стол — она легла с глухим стуком, и звук эхом отозвался в пустом зале. Провела пальцами по потёртой обложке, чувствуя шершавость кожи под ладонью, ощущая, как пальцы дрожат.

Дверь открылась.

Альм вошёл первым, за ним — генерал Торвас. Он остановился напротив меня, сложил руки на груди, посмотрел на том.

— Что это, ваше высочество?

Я открыла книгу, перелистнула несколько страниц. Пергамент зашуршал тихо, почти интимно, и я увидела, как глаза Торваса расширились. Он наклонился ближе, пробежал взглядом по строчкам, и лицо его изменилось — удивление, смешанное с чем-то большим. Потрясением.

— Боги мои, — выдохнул он, и голос дрогнул. — Где вы это раздобыли, ваше высочество?

Он перелистнул страницу, ещё одну, и я видела, как пальцы его задрожали.

— Тут же всё. Даже расписание медитаций.

Пауза. Торвас поднял взгляд, посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло что-то острое, понимающее.

— Неужели ваше сокровище предало Альдеон?

Слова ударили в грудь, и я вздрогнула.

Внутри всё похолодело, словно кто-то вылил на меня ледяную воду. Шелтис. Предал. Я не думала об этом. Не хотела. Отгоняла мысль каждый раз, когда она пыталась всплыть.

— Нет, Торвас. Первому клинку не доверяют такой информации.

Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Глаза начали щипать, и я заставила себя моргнуть, сглотнуть комок, застрявший где-то между горлом и грудью.

—Светлые, - заключил Альм. — Светлые хотят уничтожит темных.

— Мы нападаем, — произнесла я тихо.

Голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало, трещало, грозило рассыпаться. Торвас выпрямился. Лицо стало каменным, и я увидела, как челюсть напряглась, как глаза потемнели.

— И уподобимся тёмным, ваше высочество.

Голос холодный, жёсткий, словно клинок.

— Нет. Я не хочу в таком участвовать. Дракониан не будет устраивать геноцид.

Слово. Геноцид. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, обвиняющее, и я почувствовала, как внутри что-то сжимается, скручивается узлом.

— Это не геноцид, Торвас, — возразила я, и голос сорвался. — Это смена режима.

— Эш.

Альм подошёл ближе, положил руку на край стола, наклонился, глядя мне в глаза. Серые глаза, такие же, как у меня, смотрели мягко, но настойчиво.

— Торвас прав. Они имеют право на свой режим.

Пауза. Он изучал моё лицо, и я видела, как в глазах мелькнуло понимание.

— Я так понимаю, ты узнала о них что-то совсем непотребное, да?

Я выдохнула, почувствовала, как ноги подкашиваются, и опустилась в кресло. Тяжесть навалилась на плечи, давящая, удушающая, словно кто-то положил на них камень. Закрыла глаза, положила руки на стол, сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.