Но в какой-то момент меня посетила идея.

Лишить его ещё одного чувства. Обострить остальные. Сделать каждое прикосновение ярче, каждое ощущение сильнее.

Я потянулась к куску шёлковой ткани, лежавшему на полке — той самой, что эльфы так предусмотрительно оставили, — и без предупреждения, быстрым движением завязала на его глазах повязку.

И мир взорвался.

Шелтиса начало трясти — сильно, неконтролируемо, всё тело сотрясалось крупной дрожью. Возбуждения как и не было, конечно.

Он моментально завалился на пол – на бок, и я увидела, как тело его свело судорогой — мышцы напряглись так, что казалось, они сейчас порвутся, вены выступили на шее, на руках.

Голова запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике, и из горла вырвался звук — тонкий, высокий, полный ужаса.

Через метку ударила паника — абсолютно парализующая. Волна страха накрыла меня, ледяная, безжалостная, и на секунду я не могла пошевелиться.

— Шелтис! — крикнула я, приходя в себя, срывая повязку дрожащими руками.

Но он не успокаивался.

Тело его продолжало трясти, глаза закатились, показывая белки, и я увидела, как по лицу текут слёзы — беззвучные, отчаянные. Руки дёргались в верёвках, кожа на запястьях покраснела, и я поняла — он пытается вырваться, но не может.

Руки мои дрожали так сильно, что я едва могла развязывать узлы. В какой-то момент я потянулась к ножу. Это было небезопасно, но быстро, очень быстро.

— Держись, держись, сейчас, сейчас, — бормотала я отчаянно, и голос мой дрожал, ломался.

Наконец последняя верёвка упала, и я схватила его, обняла, прижала к себе изо всех сил. Он был тяжёлым, горячим, всё тело его дрожало мелкой дрожью. Я качала его, как ребёнка, гладила по волосам.

— Тише, тише, — шептала я отчаянно, и голос мой дрожал, слова выходили рваными. — Шелтис, я тут, всё хорошо. Я тут. Слышишь? Я тут. Ты в безопасности.

Шелтис — сильный, невероятно могучий, бесстрашный Шелтис, который смеялся под кнутом и не боялся боли, — свернулся около меня калачиком, уткнулся лицом в мои колени и тихонько выл.

Беззвучно почти — горло сжималось спазмами, и я чувствовала, как он дрожит всем телом.

— Прости, прости, я не знала, прости, — повторяла я снова и снова, гладя его по волосам. — Я не знала. Шелтис, прости. Пожалуйста, прости.

Доминара пришла тут же. Сначала она ткнулась ему в колени, потом поняла, что любимый вкусный эльф не реагирует, и вытянулась всем телом. Лапы обхватили его шею бережно, словно она боялась причинить боль, крылья сложились аккуратно вдоль спины. Она прижалась к нему всем телом, мурлыкая тихо — звук вибрировал в воздухе, успокаивающий и тёплый, заполняя комнату.

Шелтис лежал у меня на коленях, свернувшись калачиком, и я чувствовала, как он всё ещё дрожит — мелко, почти незаметно для глаза, но каждый спазм мышц отдавался в моём теле. Кожа его была горячей, влажной от пота, волосы прилипли ко лбу. Дыхание выровнялось наконец, стало глубже, реже, но в нём всё ещё слышались прерывистые нотки, словно лёгкие не могли наполниться воздухом полностью.

Я протянула руку к столику, не отпуская его, нащупала графин с вином и кубок вслепую. Пальцы дрожали — от усталости, от напряжения, от того ужаса, что прокатился через метку несколько минут назад и до сих пор эхом отдавался внутри.

Налила медленно, чувствуя, как металл холодный под пальцами, как вино переливается, булькает тихо.

— Выпей, — произнесла я тихо, и голос прозвучал хрипло, словно я кричала несколько часов подряд, срывая связки.

Горло саднило, во рту пересохло, и я сглотнула, чувствуя, как слюна проходит с трудом.

Шелтис приподнялся немного, взял кубок дрожащими руками. Поднёс к губам, сделал глоток.

Я ждала. Молчала. Гладила его по волосам — медленно, методично, успокаивающе. Доминара мурлыкала громче, и звук заполнял комнату, обволакивал, создавал иллюзию безопасности, которой не было.

Я чувствовала, как напряжение медленно уходит из его тела — совсем немного, по капле, словно вода, просачивающаяся сквозь плотину.

— Итак, это всегда так? — спросила я наконец, когда тишина стала невыносимой, давящей на виски.

Шелтис молчал долго — секунду, две, пять, десять, — и я уже думала, что он не ответит. Потом выдохнул тяжело, и плечи его опустились, словно с них сняли невидимый груз.

— Уже примерно лет сто. Никто не знает.

Пауза. Длинная. Тяжёлая.

— Меня бы засмеяли. Первый клинок, гроза всех поверхностных, теряет контроль от повязки на глазах. От темноты, которую не может развеять сам.

В голосе звучала горечь — едкая и безжалостная, саркастичная даже сейчас, когда тело его всё ещё дрожало.

— Что произошло? — спросила я тихо, продолжая гладить его по волосам.

Шелтис замер. Пальцы его замерли на шерсти Доминары. Губы поджались в тонкую линию, и я видела, как он борется с собой, решает — говорить или молчать.

— Я заступился за Тэлвира, — произнёс он наконец, и голос прозвучал глухо, словно издалека, словно это был не он говорил, а кто-то другой. — Отца уже не было. Тэр хоть и старше, но был мягче. Тогда ещё был мягче.

Он замолчал снова, и я видела, как взгляд его опустился — медленно, нехотя — на мои руки, лежащие на его волосах. На содранные ногти, на кровь, которая засохла тёмными полосками под ногтевыми пластинами, на покрасневшие подушечки пальцев. Я даже не заметила, когда так сильно содрала их, пытаясь развязать верёвки, но сейчас они горели, пульсировали болью, и я поняла — он видит это.

Взял мою руку осторожно, словно она была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения, поднёс к губам, поцеловал каждый палец — медленно, нежно, и губы его были тёплыми, почти горячими, влажными. Я почувствовала, как внутри что-то переворачивается, как сердце пропускает удар, как дыхание перехватывает.

— Ты остановилась, — прошептал он, и голос дрогнул, сломался на последнем слоге. — Никто бы в подземелье не остановился, почувствовав, что может немного надавить, и враг сломается. А ты остановилась.

Шелтис снова уткнулся лбом мне в колени — резко, отчаянно, словно искал убежище, — и я почувствовала, как тело его снова затряслось. Мелко. Судорожно. Сильнее, чем раньше.

Я потянулась за одеялом, лежавшим на краю постели, схватила его дрожащими руками, укрыла его, заботливо поправляя края, чувствуя, как пальцы мои всё ещё дрожат, как они не слушаются. Мягкая ткань окутала его, и он вздрогнул под ней, свернулся теснее.

— Так что же… — начала я осторожно, не зная, как закончить вопрос, боясь ранить ещё сильнее, подтолкнуть к краю пропасти.

— Я заступился за Тэлвира, — повторил он, и голос прозвучал ровнее, словно он взял себя в руки, собрался, нашёл в себе силы продолжить. — Мать ослепила меня магией. На год.

Мир качнулся. Стены покосились, потолок поплыл, и на секунду я не понимала, где я, что происходит. Внутри всё оборвалось, провалилось в пустоту, и на мгновение я не могла дышать, не могла думать. Год. Целый год в темноте.

— Это был самый ужасный год, который я только проживал, Эш. Они смеялись над моей беспомощностью, заставляли Тэра издеваться. Слабость, нельзя быть слабым.

Я представила — Шелтиса, слепого, беспомощного, окружённого смехом. Представила, как они издеваются над ним, как заставляют его брата причинять боль.

— В конце этого… испытания я угодил в яму с пауками. Они, знаешь, разные под землей. Большие и ядовитые – тоже.

Опять насмешка над собой. Боги.

— Мать сказала — выживешь, станешь первым клинком королевы. Я… не помню, как. Слышал, чувствовал, бился, не помню, где пришёл в себя, сколько паучьего яда было. Помню только, что за мной ухаживал Тэр, сказав матери, что она обещала, что если выживет…

Пауза. Длинная. Тяжёлая. Давящая на виски.

— И дальше он с ней просто перестал говорить. Я не знаю, почему она поддалась. Я открыл глаза, и увидел Тэлвира.