Шелтис подчинился.

Медленно. Неспешно.

Пальцы его зацепились за край рубашки — я видела, как они дрожат едва заметно,— потянули вверх. Ткань скользнула по серой коже, открывая её постепенно, сантиметр за сантиметром — сначала живот, рельефный, с чётко прорисованными мышцами, которые напрягались под моим взглядом.

Потом грудь — широкая, с тёмными сосками, которые уже напряглись от прикосновения прохладного воздуха. Плечи — мощные, покатые, переходящие в сильные руки.

Я не могла оторвать взгляд.

Рот пересох, и я облизнула губы, чувствуя, как внутри разгорается жар.

Рубашка упала на пол с тихим шорохом, и Шелтис замер.

Он стоял передо мной обнажённым по пояс, и я чувствовала, как внутри всё загорается — медленно, разливаясь волнами по телу, поднимаясь от живота к груди, окрашивая щёки румянцем. Серая кожа отливала в свете почти металлическим блеском, и я хотела прикоснуться, провести пальцами по каждой линии, каждому изгибу, почувствовать, как под моими руками бьётся его сердце.

Танец продолжился.

Боги, как же мне нравится смотреть, как он раздевается!

Шелтис совсем скоро оказался обнажен и беззащитен.

Я указала ему место на полу — и он опустился на колени без единого возражения.

Движения его были плавными, контролируемыми, но я видела напряжение в плечах. Взгляд его был прикован ко мне — внимательный, ожидающий, и в зелёных глазах плясали отблески светильников.

Не удержалась, прежде всего поцеловала.

А как удержаться?

Я потянулась к мотку верёвки — шёлковой, мягкой, но прочной. Ткань скользила между пальцами, тёплая и приятная на ощупь.

— Теперь посмотрим, насколько ты мне доверяешь, — произнесла я тихо. — Хочешь остаться спать со мной в одной постели… если это можно назвать постелью, конечно, а не облаком… ммм, делай, что я скажу. Протягивай руки.

Шелтис протянул руки медленно. Не перечил. Предвкушаешь, матриархальный мой? О, сейчас я тебе покажу, что такое драконий матриархат.

Я обвила верёвку вокруг его запястий. Как учили. Несколько витков, чтобы не натерло, не заболело, не перетянуло. Петля, затем веревка, пропущенная между запястьями. Не вырваться, но и мягко.

Ещё одна верёвка опоясала его торс — я обвивала её медленно, методично, чувствуя, как под пальцами проходят рёбра, как кожа вздрагивает от каждого касания

Я зашла ему за спину, подняла руки, завела за голову, провела длинный конец веревки по спине, и привязала к поясу.

Он не мог двинуть ими — совсем. Я проверила узлы дважды, трижды, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение.

Спустилась к бёдрам, и я связала его лодыжки так, что он не мог свести ноги. Искусство. Каждый узел был продуман, каждый виток верёвки ложился точно, обтягивая серую кожу, подчёркивая каждую линию мышц, каждый изгиб тела.

Закончив, я отстранилась, любуясь результатом, и внутри что-то горячее разлилось по венам.

Шелтис сидел передо мной связанный, беспомощный, но это была наша игра. Он растворился.

Доверие. Чистое. Абсолютное. Он смотрел на меня так, словно я была центром вселенной. Я наклонилась медленно, предвкушая момент, и поцеловала его.

Сладко. Медленно. Губы его были тёплыми, почти горячими, мягкими, и я чувствовала, как он тянется ко мне, пытается углубить поцелуй, но верёвки не дают двигаться. Он застонал тихо — разочарованно, — и я улыбнулась против его губ.

Провела языком по нижней губе, прикусила её осторожно, и услышала более громкий стон — глубокий, вибрирующий, отдающийся в моей груди эхом.

Спустилась к плечам, ключицам — провела ногтями легко, оставляя едва заметные белые полосы, которые тут же исчезали. Серая кожа была гладкой, прохладной, и под пальцами я чувствовала, как мышцы напрягаются, как всё тело его откликается на каждое моё движение.

Наклонилась снова, коснулась губами его шеи — там, где пульсировала вена, — провела языком по изгибу. Ох, что-то он ... вполне может сдерживаться? Ай-ай. А если так? Я повторила движение с частичной трансформацией, сделав язык горячим, раздвоенным, драконьим.

Шелтис выдохнул резко, прерывисто, и я почувствовала, как он дрожит.  Другое дело.

Поднялась выше, коснулась губами линии челюсти, провела поцелуями к уху. Мочка — я взяла её зубами осторожно, потянула слегка, и Шелтис застонал тише, но напряжение в теле усилилось. Я чувствовала это через метку — волна за волной предвкушения.

Коснулась языком кончика уха — самого чувствительного места у эльфов, — сначала едва-едва, дразня. Шелтис выгнулся, застонал громче — сладкий звук для мучительницы. Голова запрокинулась, открывая горло, и я видела, как мышцы шеи напряглись, как кадык дёрнулся.

— Эш… — выдохнул он, и голос прозвучал сломанным, почти умоляющим, каждая буква давалась с трудом.

Я провела языком по кончику уха снова — медленнее, настойчивее, чувствуя, как он дрожит всем телом. Отстранилась, любуясь им. Серая кожа на лице порозовела, кончики ушей стали почти алыми, дыхание сбилось окончательно — грудь вздымалась и опускалась быстро, прерывисто.

Я прошлась губами по позвоночнику — вдоль верёвки,  от первого позвонка до последнего. Целовала каждый, чувствуя, как он дрожит под моими губами, как кожа его горячая, почти обжигающая. Провела языком по впадине между лопатками, и Шелтис застонал так громко, что звук отозвался в комнате эхом.

— Я хочу ещё, — выдохнул он отчаянно.

— О, дроу пристрастился к драконьим пыткам, — усмехнулась я. — Какое варварство. И как же это прекрасно. Чего именно ты хочешь, мой прекрасный беспомощный принц?

— Поцелуй мне спину, Эш, — попросил он, и голос дрогнул, слова вырвались почти против его воли, с придыханием. — Пожалуйста, ещё.

Я целовала его спину — медленно, методично, спускаясь всё ниже по позвоночнику.

— Ты не можешь двигаться, но можешь направлять, — прошептала я, поднимая голову, глядя на него сквозь опустившиеся волосы. — Управляй мной. Говори, что ещё ты хочешь.

Шелтис молчал секунду, две — я видела, как челюсть его сжимается, как он борется с собой. Потом выдохнул:

— Ухо… не мочку, кончик.

Голос дрогнул на последнем слове, и я увидела, как серая кожа на его лице начинает краснеть.

Интересно, он вообще когда-нибудь говорил с кем-то о своих желаниях? Просил? Направлял? Или всегда молчал, принимая то, что ему давали?

Я наклонилась, коснулась языком кончика уха — нежно, почти невесомо, дразня. Шелтис застонал так громко, что звук отозвался в моей груди, вибрировал где-то внутри.

— А как насчёт внутренней стороны бедра? — спросила я, проводя пальцами по его коже — от колена вверх, медленно, чувствуя, как мышцы напрягаются под моими руками, как кожа вздрагивает от каждого касания.

— Дддда… пожалуйста, — выдохнул он, и голос прозвучал так отчаянно, с таким придыханием, что внутри у меня всё сжалось сладко и горячо.

Я целовала внутреннюю сторону бедра — медленно, поднимаясь всё выше, чувствуя, как он дрожит всем телом, как мышцы напрягаются под моими губами. Кожа здесь была тоньше, чувствительнее, и каждое прикосновение заставляло его вздрагивать. Я провела языком по этой чувствительной коже, прикусила слегка, и Шелтис издал звук — что-то среднее между стоном и всхлипом, отчаянное и прекрасное.

— О, а что насчёт шеи? Вот тут? — прошептала я, поднимаясь, проводя губами по изгибу шеи, где пульсировала вена — быстро, отчаянно.

Я продолжала целовать его, касаться, исследовать каждую реакцию, каждый вздох. Провела пальцами по груди, почувствовала, как соски его твердеют под прикосновением, коснулась их языком — сначала одного, потом другого. Шелтис застонал громче, и я видела, как руки его дёргаются в попытке дотянуться до меня, но верёвки держат крепко.

Внутри у меня разливалось что-то тёплое, невероятное. Власть. Не та, что приходит с силой или магией, а другая — власть дарить удовольствие, видеть, как он растворяется под моими руками, как контроль ускользает от него.