Любил, как в последний раз.

Мысль пронзила сознание холодным лезвием даже сквозь туман удовольствия. Он любил меня так, будто завтра не наступит. Будто это последний шанс. Последний момент. Последнее прикосновение.

Я обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, глубже, отвечая на каждое движение, и мы двигались вместе — синхронно, отчаянно, неистово, пока финальная волна не накрыла нас обоих, стирая границы между мной и им, между телом и духом, между прошлым и будущим.

 Я медленно приходила в себя.

Лежала на спине, раскинув руки, не в силах пошевелиться, чувствуя, как тело всё ещё пульсирует остаточными волнами, как сердце постепенно замедляет бешеный ритм. Дышала глубоко, жадно, ловя воздух, которого так не хватало минуту назад.

Шелтис лежал рядом, на боку.

Гладил моё совершенно нагое тело — медленно, нежно, пальцы скользили по коже от плеча к бедру и обратно, вычерчивая невидимые узоры, посылающие мурашки по всему телу.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо, и голос прозвучал искренне, без тени насмешки. — Знаешь об этом?

Я усмехнулась, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.

— Один мудрый человек сказал, — произнесла я медленно, всё ещё отдышиваясь, — нужно тебя спросить, что случилось с твоим отцом.

Шелтис мгновенно помрачнел.

Рука замерла на моём бедре. В глазах погас свет.

— Хорошо. История не для нежных.

Шелтис молчал невыносимо долго.

Молчал так, что тишина между нами становилась осязаемой субстанцией, сгущалась, наполняла пространство клетки тяжестью невысказанного.

Я лежала рядом с ним, чувствуя, как его рука на моём бедре превратилась в безжизненный груз — пальцы застыли, утратили теплоту, словно он сам ушёл куда-то далеко, в те места памяти, куда никто посторонний не имел права заглядывать.

Через метку хлынуло нечто тёмное. Холодное. Болезненное. Похожее на открытую рану, в которую сыпали соль.

Наконец он заговорил, и голос его звучал отстранённо, будто принадлежал не ему, а призраку из прошлого:

— У Тэвиэр Седьмой был наложник.

Пауза. Слишком долгая. Слишком значимая.

— Светлый эльф. Вообще, в Альдеоне светлых уничтожают. Ненависть между расами не просто глубока — она священна. Её передают детям с молоком матери, вплетают в колыбельные, вырезают на надгробных плитах. Но между ними вспыхнуло что-то такое…

Он замолчал.

— Что-то настоящее, — закончил он тише. — Безумное, невозможное, обречённое с первого вздоха. И всё равно настоящее.

Шелтис вздохнул и продолжил еще тише.

— Сначала родился Тэлвир. Год спустя я. Двое полукровок, ублюдков двух миров, принадлежащих ни одному из них. Нас презирали обе стороны. Дроу видели в нас эльфийскую мерзость, а эльфы… впрочем, они просто считали нас мертвецами, недостойными имени.

Я слушала, затаив дыхание, не решаясь прервать.

— Тэвиэр Седьмая мечтала о поверхности, — голос Шелтиса стал мягче, почти нежным на мгновение. — Мечтала вывести нас туда, где над её сыновьями не будут издеваться каждый день. Где нас не будут бить до крови за цвет глаз. Где мы сможем просто… жить. Ни о каких привилегиях, ни о каком высоком положении не могло быть и речи. Но мать старалась.

Через метку я почувствовала его боль — старую, покрытую коркой времени, но от этого не менее острую.

— Тэв работала годами над заклинанием, — продолжил он. — Тайно. Рискуя жизнью каждый день, потому что любая неудачная попытка могла взорваться магией и убить её. И она добилась успеха. Создала то, что считалось невозможным, — защиту от солнечного света для дроу. Хотела забрать нас на поверхность, подарить нам мир без боли.

Он замолчал.

Выдохнул — протяжно, болезненно, словно каждое воспоминание резало изнутри.

— А потом вмешалась Тэвиэр Шестая. Моя бабка.

Имя прозвучало как проклятие.

— Она умирала, — сказал Шелтис тише, жёстче. — Власть ускользала из иссохших пальцев, а вместе с ней уходила возможность закончить начатое. Завоевание поверхности. Уничтожение светлых эльфов до последнего. Превращение земель над Подземьем в море крови и пепла. Вот её мечты. Вот её наследие. И она понимала, что дочь не пойдёт по этому пути. Что у Тэв другие планы.

Холодок пробежал у меня по спине, острыми иголочками впился в позвоночник.

— Поэтому бабка придумала гениальный план, — в голосе Шелтиса появился яд. — Последний, совершенный в своей жестокости. Она заставила дочь выбирать. Либо ты приносишь наложника в жертву, доказываешь право на корону ритуалом крови, либо умирает он, и ваши дети следом. Всех троих казнят на твоих глазах — медленно, так, что смерть покажется милостью.

Меня затошнило. Физически. Желудок скрутился узлом, желчь поднялась к горлу.

— Твоя бабка — чудовище, — выдохнула я сквозь сжатые зубы.

Шелтис усмехнулся — коротко, режущим звуком без капли веселья.

— Тэвиэр сварила отца заживо, — произнёс он ровно, механически, словно рассказывал рецепт приготовления ужина. — Для ритуала утверждения власти. Доказала богине и всему Подземью своё право на корону. Принесла его в жертву. Несколько часов стояла у котла, слушая крики. Крики того, кого любила больше собственной жизни. Больше власти. Больше всего в этом проклятом мире.

Комната закружилась. Я закрыла глаза, пытаясь не представлять эту картину — женщину, застывшую истуканом у кипящего котла, вынужденную слушать агонию любимого, каждый его крик, каждую мольбу о пощаде, зная, что альтернатива — смерть их детей.

— А потом? — спросила я шёпотом, боясь ответа.

— А потом она стала Тэвиэр Седьмой, — сказал Шелтис, и впервые в его голосе прорвалась живая эмоция — боль настолько глубокая, что я почувствовала её физически, как удар в солнечное сплетение. — И возненавидела нас с братом. Потому что ради того, чтобы мы жили, она убила единственное, что имело для неё значение. Мы стали живым напоминанием о её предательстве. О том, как она стояла и слушала, как умирает её любовь.

— Боги мои, — выдохнула я.

— Я же предупреждал, — сказал Шелтис тихо, наконец переведя взгляд с потолка на меня. — История не для нежных.

Я смотрела на него — на красивое, безупречное лицо, на зелёные глаза, полные застарелой боли, на губы, скривившиеся в горькой усмешке. И вдруг в голове начали складываться кусочки мозаики.

Ненависть Тэвиэр к сыновьям. Нечто масштабное в храме — ритуалы, жертвоприношения, армии, движущиеся к границе.

Жертва.

Осознание пронзило меня, как клинок между рёбер, выжгло изнутри, заставило сердце провалиться вниз, а потом забиться в бешеном ритме.

Я поняла, что ускользало от меня все это время, что я не могла понять, потому что сама никогда бы так…

Шелтиса готовят в жертву.

Я села на постели рывком — резко, судорожно, словно меня ударило заклинанием. Шелтис вздрогнул, попытался удержать меня, но я уже срывалась с места, босые ноги касались ледяного пола клетки.

— Эш, что…

Слова не имели значения. Только действие. Только скорость.

Я метнулась к выходу из клетки, захлопнула дверцу с грохотом, повернула ключ так резко, что металл взвизгнул протестующе. Замок щёлкнул окончательно.

— Эш! — голос Шелтиса стал громче, требовательнее, наполненный тревогой.

Я одевалась, не глядя — хватала одежду. Застежки не слушались, проскальзывали, и я ругалась сквозь зубы, заставляя руки двигаться быстрее. Доспехи. Кожаный нагрудник накинула на плечи, даже не застёгивая полностью. Сапоги. Всё наспех, лихорадочно, пока мысли неслись галопом.

— Эш! — Шелтис рванул прутья клетки, металл зазвенел, но руны защиты удержали. — Что происходит?! Скажи мне!

Я обернулась к нему на секунду — только на секунду, встретив его взгляд, полный непонимания и страха.

— Я должна поговорить с Альмом, — выдохнула я, хватая плащ, забыв надеть сапоги до конца. — Сейчас. Немедленно.

— О чём?! Эш!