Арррх!

Ладно, я тебе сейчас устрою.

Его потащили к кольцу в полу перед решеткой, прижали силой явно чрезмерной, он посмеивался вместо сопротивления. Но стража явно мстила за разбитые носы. Я не остановила.

 Колени Шелтиса ударились о камень с глухим стуком, и один из стражников соединил цепь на руках с кольцом в полу.

Шелтис оказался на коленях, но выглядел при этом почти царственно.

Восхитительный гад.

Ненависть, красота и страсть.

Я немедленно вынула из прикроватной тумбы то, что приготовила еще утром – деревянный гребень, дающий ооочень особые ощущения. И зеркало.

Стражники вышли, дверь закрылась, и мы остались вдвоём.

Я села рядом с Шелтисом на пол, поджала ноги под себя. Первый клинок матриарха Альдеона, непобедимый дроу напрягся, и по-моему, даже испугался.

Метка на запястье чесалась, пульсировала. Шелтису все не нравилось. Только что не рычал. Что за пытку теперь задумала эта сумасшедшая?

— Что, чешуйчатая, снова будешь издеваться? — спросил он, и голос звучал спокойно, почти скучающе, но я видела, как дрожат пальцы, как напряглись плечи, как дыхание стало чуть более частым.

Доминара подошла, потёрлась о мою ногу, замурлыкала. Я погладила её за ушком, и настроение стало чуть лучше. Хотя бы что-то сегодня шло так, как нужно. Правда, еще через секунду Доми подошла к дроу и ткнулась в него носом. Шелтис сжал кулаки.

Не поддаваться на уловки врагов, да?

Пушистый враг принял к сведению, оперся передней лапкой о мускулистую грудь, вытянулся всем телом и коварно лизнул шершавым языком серый нос.

Я подвинулась ближе к пленнику, протянула руку к его волосам, и он дёрнулся, пытаясь увернуться, цепь звякнула, но я уже коснулась расчёской серебристых прядей, провела гребнем от корней до самых кончиков, медленно, неспешно, наслаждаясь ощущением шелковистых волос, скользящих между зубцами.

Шелтис замер.

Застыл так, будто его ударили молнией. Дыхание сбилось, плечи напряглись, и через метку хлынуло столько эмоций, что я едва не уронила расчёску. Возбуждение. Дикое, неконтролируемое, почти болезненное, смешанное с шоком и чем-то тёмным, горячим, нарастающим, как волна.

Боги, да он же…

Я продолжила расчёсывать, не торопясь, проводя гребнем снова и снова, разделяя пряди, распутывая узелки, чувствуя, как он дрожит всё сильнее. Шелтис вцепился в цепь, костяшки побелели, дыхание стало рваным. Он пытался держать маску безразличия, но она рассыпалась на глазах, и я видела каждую трещину, каждый осколок, каждую попытку удержать контроль.

Я разделила волосы на пряди, заплела две косы сверху, совсем немного, чтобы волосы не падали на лоб, остальные волосы оставила распущенными. Боевые косы дроу. Альм дал мне книгу, старую, пропахшую пылью и временем, про дроу. Эта традиция показалась мне забавной.  Знак воина, уходящего в бой, благословение перед битвой.

При этом, я оценила практичность прически – волосы не падали вперед, шанса помешать в схватке не было.

Шелтис дёрнулся, пытаясь вырваться из оков, цепь лязгнула, и он повернул голову, глядя на меня с откровенной яростью.

— Что за представление? Что ты делаешь? — прошипел он, и в голосе слышалась паника, которую он отчаянно пытался скрыть за злостью.

— А тебе идёт, мой пока непослушный принц, — ответила я спокойно, доставая небольшое зеркало в серебряной оправе и протягивая ему так, чтобы он мог видеть своё отражение. — Это я вычитала у Альма, он дал мне книгу. Надеюсь, правильно воспроизвела. Боевые косы дроу. Старая традиция. Возможно, старше тебя.

Шелтис посмотрел на своё отражение, и лицо исказилось — сначала шок, потом что-то похожее на боль, острую, режущую, от которой невозможно отмахнуться.

Я придвинулась к нему ближе, положила руки на его шею, почувствовав под пальцами учащённый пульс, бьющийся, как крылья пойманной птицы. Губы почти касались его губ, дыхание смешивалось с его дыханием, горячим, частым.

— Поцелуй меня, Шелтис, — прошептала я.

Он сделал это. Выполнил приказ. Сломался.

Он целовал меня неистово, словно испытывал невероятную жажду, словно это был последний раз, и через метку хлынуло столько эмоций, что я едва не задохнулась.

Желание. Отчаяние. Ярость. Покорность.

Я оторвалась от его губ, тяжело дыша, и улыбнулась, проводя пальцем по его скуле. Серая кожа была тёплой, почти горячей, и я почувствовала, как он дрожит, как всё тело вибрирует от напряжения, которое он больше не может сдерживать.

— Хороший дроу, — похвалила я тихо, и он дрогнул, на миг закрыл глаза.

— Зачем заплела? — спросил Шелтис хрипло.

— Пойдёшь со мной на приём через пару дней, знаешь, такие устраивают в провинциях. Будут эльфы. Светлые, — ответила я просто, убирая зеркало и поднимаясь на ноги. — Хочу украсить своё сокровище. Так- хорошо.

Темные и светлые были практически кровными врагами. Навсегда, без условий. Представляю, что он сейчас подумал.

В зелёных глазах вспыхнула насмешка, острая, как лезвие, готовая порезать, если подойти слишком близко.

— Маленький матриарх задумала показать свой трофей, похвастаться, как умеет обманывать дроу, чтобы поймать? — протянул он медленно, смакуя каждое слово, будто оно было оружием, которым он метил прямо в сердце. — Чего мне ждать, а? Каких-нибудь церемониальных магических цепей? На поводок посадишь? Или уж сразу под стекло, как и положено драгоценным камешкам в коллекции? Или как вы, драконы, храните свои сокровища, чтобы все видели, но никто не трогал?

Я улыбнулась, медленно, хищно, и увидела, как он замер, напрягся, как в глазах мелькнуло понимание, что он сказал что-то не то, дал мне ещё один крючок, за который можно потянуть. Нащупала ещё одну слабость. Гордость. И намерена бить именно туда, но совсем не так, как он ожидает.

— Почти угадал, дрессированный принц матриарха. Раз ты взялся быть моим сокровищем, будешь им. Пока пощады не попросишь.

Шелтис сидел на холодном камне, спиной к стене, обозревая все покои.

И снова и снова пытался вспомнить, что он – дроу.

Даже специально выбрал холодный, как подземелье, камешек, отодвинув от себя мягкий ковер. Понимая, что выглядит это по-детски.

Отодвинулся подальше от камина.

Натягивал наручники, чтобы впивались.

Благословил всех богов, что Доми не было в покоях проклятой (да!) принцессы, и из самого раздражающего присутствовал только запах дыма, смешанный с цветочным, ее запах, и кресло в поле зрения.

И кровать.

И окно.

И все, если честно!

Шелтис сосредотачивался.

Медитировал.

Он смотрел на свое запястье — на чешую, серую, почти стальную, проступившую сквозь кожу, словно она всегда там была, просто ждала своего часа.

Под ней, едва заметная, но все еще различимая, проглядывала вязь матриарха, тонкая паутина символов – метка того, кого принесут в жертву. Он знал, что это, он знал, что эта штука не дает ему увернуться от воли Альдеона, подчиняет.

Шел сознательно.

Но сейчас эта штука, кажется, просто перестала работать!

Потому что Эш приказала поцеловать.

И он поцеловал.

Шелтис закрыл глаза, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и попытался вспомнить, как это — ненавидеть кого-то по-настоящему, всей душой, без остатка.

Потому что сейчас, в этот самый момент, ненависть была единственным, что могло его спасти, единственной опорой, за которую можно было ухватиться, чтобы не сорваться в пропасть, открывшуюся под ногами.

Матушка. Долг. Альдеон.

Он повторял эти слова про себя, как заклинание, как молитву, пытаясь нащупать знакомую ярость, привычное презрение к драконам, к этим высокомерным чешуйчатым тварям, которые считали весь мир своей собственностью.

Не помогало.

Потому что на запястье была метка, и через нее хлынуло что-то теплое, почти нежное, едва уловимое, но достаточно сильное, чтобы пробиться сквозь все барьеры, которые он воздвигал годами. Чешуйчатая принцесса где-то там, за стенами этих покоев, и она довольна собой, и это чувство растекалось по его венам, как яд, медленный, сладкий, убивающий не сразу, а постепенно, день за днем, пока не останется ничего, кроме пустоты.