— Эй, дрессированный принц, не довёл до конца!

Тишина. Туман рассеивался, открывая ближайший лес — тёмный, плотный, безмолвный. Никого.

— Суки, — выругалась я тихо.

— Смею заметить, сестра, — раздался невозмутимый голос Альма за моей спиной, — они самцы, это не совсем корректно.

Я обернулась и увидела его — он стоял у стены, всё ещё с записной книжкой в руках. Невозмутимый.

Запястье зудело сильнее.

Я сжала его пальцами и пошла к крепости, не оглядываясь.

Два дня назад

Тронный зал Альдеона пах старой магией и чем-то горелым — не дымом, чем-то другим, въевшимся в камень за столетия ритуалов, крови и власти. Факелы горели вдоль стен, отбрасывая неровные тени на колонны, но свет был холодным, мёртвым, словно само пламя не хотело гореть в этом месте слишком ярко.

Шелтис стоял перед троном и смотрел на мать.

Она сидела неподвижно, выпрямленная, с руками на подлокотниках — идеальная статуя власти, вырезанная из льда и презрения.

Белые волосы спускались по плечам тяжёлыми волнами, красные глаза смотрели на него так, как смотрят на инструмент перед работой: оценивают состояние, не больше. Не злость, не разочарование, даже не безразличие — просто взгляд мастера, который проверяет, подойдёт ли этот клинок для задачи или придётся взять другой.

Шелтис привык.

Ритуал вложения заклятья начался без предупреждения — жрица шагнула вперёд, произнесла первые слоги, и магия ударила в грудь, горячая, липкая, пропитывающая кожу изнутри. Шелтис стоял неподвижно и думал ни о чём. Пустота — не достижение и не слабость, просто привычка выживания, выработанная давно и надёжно.

Боль пришла следом, острая, жгучая, будто кто-то вливал расплавленный металл под кожу, но он не дрогнул, не издал ни звука.

Дыхание ровное, лицо спокойное, мышцы расслабленные — всё, как учили, всё, как требовали. Магия обжигала рёбра, спускалась по рукам, скручивалась узлами в запястьях, и он чувствовал, как она оседает, впитывается, становится частью плоти. Мерзко и знакомо одновременно. Не первый ритуал.

Жрица закончила, отступила. Шелтис выдохнул медленно, позволил лёгким наполниться воздухом и только тогда опустил взгляд на предплечья.

Тёмный след проступал под кожей — едва видный, как ожог под поверхностью, тонкими линиями опоясывающий запястье. Не больно. Уже не больно. Просто чужое, инородное, напоминающее о том, что его тело больше не принадлежит только ему.

Мать заговорила, и Шелтис слушал, кивал, не спрашивая. Вопросы здесь не приветствовались, да и какой смысл? Ответы он всё равно получит те, что нужны ей, а не те, что нужны ему.

В зале были другие — придворные, жрицы, кто-то ещё, стоящий в тенях, — но Шелтис их не замечал. Давно научился не замечать свидетелей. Они не важны, просто декорации, часть обстановки, как факелы или колонны.

Мать продолжала говорить, и в её голосе не было ни тепла, ни холода, просто констатация фактов:

— Теперь всё просто. Кровь — твоя, её. Тронешь её, проявится метка, и связь с тобой возникнет. Как доберёшься до неё, что придумаешь, не моё дело. Сделай. Потом — двадцать один день близко от неё, укрепи связь.

Она наклонилась вперёд, едва заметно, и в её красных глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение:

— И тогда всё, что случится с твоим телом, случится и с ней. Ты придёшь обратно, мой Шелтис, чтобы пожертвовать собой во имя Альдеона, обезглавить драконов. Умрёшь с честью.

Шелтис не дрогнул, не отвёл взгляда, не сжал кулаки. Просто кивнул — коротко, чётко, как и полагается Первому клинку, — и почувствовал, как пустота в груди становится чуть глубже, чуть плотнее. «Умрёшь с честью». Как будто это имело значение. Как будто честь что-то меняла, когда речь шла о смерти.

Мать кивнула в ответ. Он может идти.

Шелтис развернулся — плавно, без спешки, — позволил себе один выдох, который никто не услышал, и шагнул к выходу.

В дверях стоял Тэлвир.

Старший брат. Единственный, кто любил Шелтиса, и это было проклятием, потому что эта любовь ничего не меняла.

Его избрали в жертву давно, и Шелтис смирился, даже подшучивал над этим, когда Тэр пытался говорить о несправедливости, о возможности уйти, о чём-то ещё, во что Шелтис не верил и верить не собирался.

Тэлвир ждал — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором застыло выражение, знакомое Шелтису до боли: смесь отчаяния, вины и бессилия. Он стоял так, будто хотел преградить путь, но знал, что не имеет права, не посмеет, не сможет.

Шелтис шёл к нему, не замедляясь, и чувствовал, как напряжение в груди поднимается выше, давит на горло. Не сейчас. Только не сейчас.

— Шел, — заговорил тихо, быстро, будто боялся, что его прервут. — Послушай, я нашёл…

— Не надо, — оборвал его Шелтис, и его голос прозвучал ровно, почти безразлично.

Он остановился в шаге от брата и усмехнулся — легко, почти беззаботно, как будто они обсуждали погоду, а не приговор:

— Повеселюсь напоследок, погощу у драконьей принцессы, слышал?

Интонация отработана годами — насмешливая, циничная, не оставляющая места для серьёзных разговоров.

— Шел… — Тэлвир шагнул ближе, протянул руку, но Шелтис увернулся, мягко, почти незаметно.

— Не надо, — повторил он тише, и на этот раз в его голосе не было насмешки. Только усталость.

Он обошёл брата и вышел в коридор, не оглядываясь. Шаги эхом отдавались от каменных стен, факелы бросали неровный свет на пол, и где-то далеко слышался приглушённый гул — голоса, смех, звуки жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Шелтис усмехнулся в пустоту.

Честь.

Я проснулась резко — слишком резко для глубокой ночи, когда тело ещё не готово к движению, а сознание плывёт в темноте. Что-то дёрнуло меня из сна, выбросило на поверхность, и я открыла глаза, уставившись в потолок, не понимая, что произошло.

Потом почувствовала жжение.

На запястье — острое, как ожог углём, только изнутри. Я дёрнула рукой, сжала пальцы в кулак, но боль не ушла, просто пульсировала дальше, мелкими волнами, и я села, откинув одеяло, и посмотрела на руку.

На коже был узор.

Тонкий. Серый. Чуть светился изнутри — мягким, тусклым светом, который пульсировал в такт сердцебиению и медленно гас. Я смотрела на него несколько секунд, не двигаясь, чувствуя, как холод расползается по спине.

Это была не рана. Хуже — что-то живое, что-то, что впиталось под кожу и теперь жило там, не спрашивая разрешения.

Я встала.

Босиком, в ночной рубашке, не потому что страшно — нет, страх был где-то далеко, за слоем злости и желания знать прямо сейчас. Я взяла халат с кресла, накинула на плечи и вышла из спальни.

Коридор был пуст и тих.

Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены, и мои шаги звучали глухо по камню. Я шла быстро, не оглядываясь, и знала, куда иду — лаборатория Альмареля, третий этаж, дальнее крыло.

Дверь была приоткрыта. Свет просачивался сквозь щель — яркий, неестественный, магический. Я толкнула дверь и вошла.

Алмарель стоял у стола, склонившись над каким-то склянками, и даже не обернулся, когда я вошла.

— Эш, если ты снова пришла рассказать, что нашла ещё один способ превратить огонь в лёд, подожди до утра, — пробормотал он рассеянно.

— Альм, — я подошла ближе и протянула руку. — Смотри.

Он обернулся. Увидел запястье. Замер.

Через минуту лаборатория была полна людей.

Придворные маги пришли заспанные, в наспех накинутых халатах, с растрёпанными волосами и недовольными лицами. Кейн, старший из них, седой, с лицом, которое умело говорить плохие новости хорошим голосом, подошёл первым. Взял мою руку, повернул запястье к свету, прищурился.