Наполовину больная, я пришла к тебе после непростого обеда в «Армонвилле», и ты заставил меня ждать перед «Гаранти траст», пока не стало слишком поздно.

Крошечная свечка Сэнди не была слишком большой нагрузкой, но чтобы ее погасить, требовалось нечто большее, нежели твой недельный запой. Тебе было все равно: так что я справлялась и справлялась, танцуя в одиночестве, и плевать, что происходит, в глубине души я все равно знаю, что это безбожная, грязная игра; что любовь горька и это все, что есть, а остальное для эмоционально нищих этой земли и людей, подобных тем, кто возбуждает себя грязными открытками —

Скотт, Зельда и Скотти в Анси

После десяти лет брака Фицджеральды столкнулись со всеми мыслимыми тяготами совместной жизни. Годы Зельды, отданные балету, истощили потребные для этого ресурсы – физическую выносливость и грацию, лишив заодно молодости и красоты. Репутация Скотта как писателя тоже страдала: в то время как публика ждала, когда же он напишет очередной роман, сам он уже привык брать в долг под свои будущие работы. Деньги, некогда водившиеся в изобилии, даются теперь все трудней, в то время как и писать с прежней легкостью уже не получается – проблемы, которые в последующее десятилетие будут только усугубляться и преследовать Скотта до самого конца его жизни. Отношения Фицджеральдов, более десяти лет на каждом шагу подвергавшиеся испытаниям, несомненно, поблекли. И ни Скотт, которому было всего тридцать четыре, но которого рано настиг алкоголизм, ни тридцатилетняя Зельда уже никогда не станут по-настоящему здоровыми. Под тяжким грузом всех этих проблем Фицджеральды начали третий и наиболее сложный этап своей совместной жизни – тридцатые годы. Скотт и Зельда, как и сама Америка, вступили в десятилетие, когда естественный иммунитет от страданий уже не действовал; тем не менее, опять-таки как и для всей страны, это было десятилетие, которое заставило их переоценить себя и развить внутренние ресурсы характера, дремавшие в годы бума двадцатых годов.

Следующие письма были написаны в бытность Зельды пациенткой клиники «Ле-Рив-де-Пранжен». Скотта не пускали к жене, пока не было завершено лечение, но он все равно хотел быть рядом и разрывался между Парижем (где Скотти ходила в школу под присмотром гувернантки) и различными отелями в швейцарских городках неподалеку от клиники. Он просил врача Зельды о разрешении через день посылать ей цветы и спрашивал, не может ли он «начать посылать ей записки, не упоминая ни о размолвках последних дней, ни о ее болезни». Зельда часто вспоминала эти короткие послания от Скотта, которые, увы, похоже не сохранились. И все же мы знаем о его душевном состоянии и судорожной, но искренней преданности Зельде из писем, которые он писал от ее имени ее врачу и семье, а также своему агенту Гарольду Оберу, где помимо беспокойства по поводу своей работы и денег, переживает о Зельде и Скотти.

В своих письмах Скотту Зельда колеблется между глубочайшей, нежнейшей привязанностью к нему и полным презрением – между желанием положиться исключительно на его доброту и понимание и обвинениями в том, что он ее бросил, вплоть до требования развода. Осенью ее состояние еще более ухудшилось; чем хуже ей становилась, тем больше она порочила Скотта и умоляла отпустить ее из больницы, которую в своих страданиях стала воспринимать как камеру пыток. Как бы то ни было, Скотт, безусловно, становится центральной фигурой в ее жизни и единственным человеком, с которым она ощущала близость в этот период. Письма ее невозможно переоценить еще и потому, что в них Зельда собственными словами описывает свои симптомы и страдания, давая нам возможность заглянуть в самую суть ее психического недуга – панические атаки, периоды обостренной чувствительности и искаженного восприятия действительности; периоды деперсонализации, сходные с шоком, когда она словно бы отдалялась от реальности; а также физическое проявление ее психического заболевания – тяжелейшую форму экземы.

Точный порядок писем этого периода определить невозможно, отчасти потому, что Зельда никогда не датировала свои письма, но еще и потому, что ее настроение менялось так же быстро, как и течение ее болезни.

Вдобавок ее упоминания мест, где находился Скотт – Париж, Женева, Ко, Лозанна – тоже не являются надежными зацепками, поскольку в это время он непрерывно переезжал с места на место. Тем не менее, письма Зельды поразительно последовательны, во-первых, в том насколько первостепенны для нее отношения со Скоттом, а во-вторых, в том, насколько она, сломленная в тридцать лет, жаждала найти для себя настоящую работу – стремилась к ясной профессиональной идентичности, в то время как ее личная идентичность оказалась совершенно раздробленной – и четко ощущала цель в окружении хаоса болезни.

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Как раз в тот момент моей жизни, когда уже нет времени на проигрыш, я оказалась здесь, чтобы лишить себя возможности воспользоваться тем, чему научилась в столь жуткой школе – по своей собственной вине и по причине полного отсутствия медицинских познаний по столь эзотерическому предмету. Если бы ты написал Егоровой безлично-дружескую записку, чтобы выяснить, каково мое положение как танцовщицы, то очень бы мне помог – Помни, все это уж никак не ее вина. Этой осенью я бы хотела танцевать в Нью-Йорке, но как мне наверстать те месяцы, что утекли в грядки со свеклой в больничном саду? Стоит ли оно того? И с тех пор, как мне привили надлежащий ужас перед превратностями жизни, я не имею ни малейшего желания присоединяться к группе любопытных, столпившихся вокруг трупа. У меня уже одрябли ноги, и скоро я стану похожа на Аду Маклиш, охотницу за загнанной дичью, я полагаю, вместо того, чтобы оставаться человеческим существом, которому воздается за все ручательством в постижении одного лишь проявления красоты – Почему ты не можешь писать то, что думаешь и то, что хочешь, вместо смутных попыток утешения? Будь у меня работа или что-то в этом роде, нам было бы куда приличней постараться помочь друг другу и сотворить хотя бы стременную чашу из этого чёртова хаоса.

Ты всегда с таким сочувствием относился к людям, вынужденным начать жизнь с чистого листа, что мог бы отыскать в себе толику великодушия помочь мне в ряду множества других – помочь не как ребенку, а как равному.

Я хочу, чтобы ты позволил мне убраться отсюда – Ты тратишь время, силы и деньги, чтобы отнять то немногое, что у нас обоих осталось. Если ты думаешь, будто готовишь меня к возвращению в Алабаму, то ошибаешься, и если думаешь что я готова провести остаток жизни без счастья, отдыха и работы, скитаясь из одного санатория в другой, подобно Киту, то ты тоже не прав. Две больные клячи способны потянуть больший груз, чем одна здоровая. Конечно, если ты предпочитаешь, чтобы я провела шесть месяцев своей жизни в сложившихся обстоятельствах – что ж, мои глаза открыты, и что-нибудь я, наверное, из этого извлеку, но они устали и они несчастны, и постоянно болит голова. Не хочешь ли ты написать мне вразумительное письмо, как мог бы написать одному из своих приятелей? С каждым днем становится все труднее думать и жить, и я не понимаю, зачем расходовать здесь, в опустошающей горечи, то, что от меня осталось.