Не можем ли мы сходить на русский балет? Или я схожу с миссис Оуэн? Или ты попросишь Деда Мороза принести мне русский балет – или попросишь повара добавить немного в следующий пудинг – или хоть что-нибудь.

Мне понравились «Новые модели»[229], Такая милая девушка с челкой, которую чуть треплет ветерок. В любом из твоих рассказов обязательно находится что-то, за что цепляется память: за одиночество в сохранении Веры – Я люблю твои убеждения – и твои рассказы. Я собиралась написать тебе о «Самом темном часе»[230]. – Это нечто суровое, великолепное и преисполненное давления творящейся истории, но я бы предпочла побольше описаний и поменьше сражений. Миссис Риджли брала меня посмотреть, как начинается охота. В такой атмосфере возникает история – есть дедушка, маленький и осмотрительный, как Папа Римский, и мисс Лейди из любовных писем, здесь, в клинике, и никто из них не сражался в Гражданской войне. Конечно, это, может, и не семейная хроника, но чертовски хорошая история[231].

Подписанная рукопись, 2 стр. (фрагмент)

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

[…] какой-то забытый детский стишок. Существуют человеческие тела без индивидуальности, такие, как я. Но я надеюсь, что жизнь в твоем отеле очень важна; вестибюль полон людей, оценивающих мирские блага друг друга. Места, где жизнь протекает под флером подозрения, более возбуждают. Твоя интерес, неиссякаемый, толерантный и всеобъемлющий, любое место всегда делал желанным.

Д. О. – береги себя. Хотела бы я сделать все лучше. Ты мне никогда не верил, когда я говорила, как мне жаль – но это действительно так.

Скоро ты снова станешь здоровым + счастливым. Может, ты окажешься в Норфолке, просоленный и загорелый. Твои глаза светятся в полутемной комнате, а глухой шум и гул разгоряченного лета проникают сквозь жалюзи. Песок в ванне, липкий лосьон и полотенце для твоих плеч. Мне придется лежать на животе, пока не пройдет ожог, и отрезать рукава самой мягкой рубашки. Твои волосы совсем золотые на фоне золотистой кожи. Ноги у тебя слипаются, когда ты сидишь, скрестив их. В комнате так тихо из-за дрожащей жары снаружи. Приятного времяпрепровождения. Конечно, в гриле попрохладнее и укромнее, и поддувает легкий ветерок.

В Северной Каролине должны быть сосны и галька, герань и красные черепичные крыши – и все очень лаконично. Вдохни голубое небо. Это хорошее место, чтобы рано вставать; перед завтраком яркое солнце полирует рододендрон. А ручьи сияют холодным блеском в тонких ранних тенях. Печенье и овсянка плавают в масле; смола на твоих руках и лягушки, выпрыгивающие из сумрака.

Д. О. —

Д. О. —

Что тут скажешь? Ты знаешь, как сильно я тебя любила.

Подписанная рукопись, 4 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Любимый и навсегда

Дражайший Скотт:

Мне тоже жаль, что нечем тебя поприветствовать, кроме пустой оболочки. Мысль о тех усилиях, что ты прикладываешь ради меня, о страданиях, которых тебе стоило это ничто, была бы совершенно невыносима для любого, кроме совершенно бессмысленного механизма. Будь у меня хоть какие-то чувства, они бы изъявлением благодарности тебе и тоской оттого, что в моей жизни не осталось и следа той любви и красоты, с которых мы начинали, так что в конце предложить тебе нечего.

Ты всегда был так добр ко мне, и я могу сказать только то, что в глубине моего сердца всегда остается главное: моя жизнь – это ты.

Ты помнишь розы во дворе Кинни[232] – ты был так обходителен, и я подумала: «Он любимейший человек на земле», – а ты сказал: «Дорогая». Ты и сейчас такой. Стена была сырая и мшистая, когда мы переходили через дорогу и говорили, что любим юг. Я думала о юге и счастливом прошлом, которого у меня никогда не было, думала, что я часть юга. Ты говорил, что любишь эту прекрасную землю. Глициния вдоль изгороди была зеленой, тени прохладными, а жизнь старой.

Жаль, что я не подумала о чем-то еще – но это была общая, романтическая и ностальгическая, мысль. У меня были влажные волосы, когда я сняла шляпу, и я была в безопасности, дома, а ты был рад, что я так чувствую, и проявлял почтение. Мы загорели и были счастливы всю дорогу домой.

Теперь, когда счастья больше нет и дома нет, нет даже какого-то прошлого и нет эмоций, кроме тех, что были твоими и давали хоть какое-то утешение – какая досада, что мы встретились так сурово и холодно там, где прежде было столько нежности и столько грез. Твоя песня.

Я хочу, чтобы у тебя был маленький домик с мальвами и платаном, где предзакатное солнце отражается в серебряном чайнике. Где-то бегала бы Скотти, вся в белом, как у Ренуара, а ты бы писал книги том за томом. И к чаю по-прежнему был бы мед, хотя дом пусть будет не в Гранчестере[233] —

Я хочу, чтобы ты был счастлив – будь на свете справедливость, ты был бы счастлив – может, и будешь, несмотря ни на что —

Ох, До-До

До-До —

Я все равно тебя люблю – даже если нет ни меня, ни любви, ни даже жизни никакой —

Я люблю тебя.

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Дорогой мой возлюбленный:

Нет никакой возможности умолять тебя о прощении за страдания и боль, которые я тебе причинила. Могу только просить поверить, что я делаю все возможное и с самой первой нашей встречи я любила тебя всем своим существом. Ты навсегда останешься моим возлюбленным. Я хочу, чтобы ты снова обрел счастье со Скотти – где-нибудь там, где будут радость и счастье, и ты сможешь обрести то, ради чего так упорно и преданно трудился – всю свою жизнь. Ты – мое наваждение; единственная радость моей жизни.

До-До – мой любимый! Пожалуйста, поправляйся, люби Скотти и отыщи что-нибудь, чтобы наполнить свою жизнь —

Моя Любовь,

моя любовь

моя Любовь

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Дражайший До-До:

Подчас в это пыльное время года цветы и деревья приобретают вид цветов и деревьев, прилетевших из других летних дней: пропыленной, закрытой ставнями задней стены отеля в Антибе, тех дорог, что давным-давно баюкали солнечные лучи. Как мне хочется вернуться туда. Конечно, если ты пригласишь меня в Северную Каролину, тоже будет очень приятно. В последней отчаянной надежде получить приглашение хоть куда-нибудь, я собираюсь написать маме и спросить, не могу ли я навестить ее.

Разве ты не хочешь снова вдохнуть аромат сосновых лесов Алабамы? Помнишь, в тот вечер, когда ты устроил мне день рождения, с одной стороны было три сосны, а с другой четыре, и ты был юным лейтенантом, а я благоухающим призраком, разве не так? И это была лучезарная ночь, ночь нежного сговора, и деревья соглашались, что все будет к лучшему. Вспомни тот блекнущий, серый роман. И милосердие деревьев, которые вместе с нами вздыхали, будет ли так или иначе, ибо мы никогда не могли понять, за нас судьба или против нас – дорогой. Я впервые в жизни об этом говорю.

Я надеюсь, тебе лучше – я так надеюсь – и я надеюсь, что ты – хотя я все равно знаю, что ты любимый —