Дорогой – Мне кажется, я проведу остаток своего существования, разрываясь между желанием подчинить себе жизнь и ощущением, что она, по сути, презренный враг. Если бы не было тебя + Скотти, то меланхолия примерно такое же счастливое состояние, как любое другое, я полагаю. Здесь есть женщина, которая неуверенно бродит по коридорам, словно призрак в плохом детективе. Невозможно испытывать жалость к сумасшедшим, поскольку их реальность не совпадает с нашими обычными представлениями о трагедии и пр. А между тем, женщину пришел навестить ее брат. Я подумала, как же это ужасно и трогательно – этот костяной гроб наполненный ничем из того, что когда-то любил этот человек, и он говорил, как хочет, чтобы она снова оказалась дома. Мне стало так его жаль. Полагаю, он обращался к своему прошлому[141] —

О, други! Кто несчастье в жизни пережил,

Нрав смерти знает по себе: пришла беда, —

Во всем угрозу видит боязливый ум[142].

Как бы то ни было, нет ничего более отвратительного, нежели быть запертым – Когда человек более не является хозяином своей судьбы, блюстителем своих глупых чаяний и детских прихотей, он вовсе ничто – будучи в первую очередь лишь действующей силой в высшей степени экспериментальных подмостков органической свободной воли —

Я люблю тебя —

Мой дорогой – моя

Любовь —

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дорогой, милый Д. О. —

Твое прелестное письмо заставило ощутить себя очень виноватой. Я часто говорила тебе, что я та маленькая рыбка, что плавает под акулой и, как мне кажется, бестактно питается ее отбросами. Как бы то ни было, уж такая я есть. Жизнь проносится надо мною бескрайней черной тенью, и я с удовольствием глотаю все, что она роняет, усвоив в очень суровой школе, что нельзя одновременно быть паразитом и наслаждаться самопоеданием, не перемещаясь в миры, слишком фантастические даже для моего беспорядочного воображения. Итак: легко заставить себя полюбить, когда живешь любовью. Пупсик – я обожаю тебя и перед тобой преклоняюсь, и мне так жаль, что ты, пусть временно, но несчастен из-за тех отклонений во мне, которые я не могу удовлетворительно объяснить и которые сбивают меня с толку и погружают в вечное одиночество, если не считать тебя. В тебе заключается абсолютно все в этом мире, о чем я способна думать как о имеющем жизненно важное значение для моих отношений с эволюцией вида.

«Уродцы»[143] повергли меня в ужас. Господи! Насколько произвольны точки зрения на здравомыслие, нормальность, красоту, даже на необходимость выживания. Никому еще не удалось пережить то, что он досконально понял – или понять то, что он пережил, пока он не достиг отрешенности, делающей его неспособным повторить этот опыт. А мы все ищем освобождения от целомудрия в сексе и стимуляции секса в церкви, так что иногда я думаю, что сошла бы с ума, если бы не была безумной.

Дорогой, дорогой. Золя великолепен. Если бы он когда-нибудь попал в руки властей, мы бы, к великому сожалению, лишились его вклада в неврастеническую симптоматику. У меня так давно не было новых симптомов, что уже наскучили все старые выкрутасы моего расстроенного организма

Я люблю тебя и хочу, чтобы мы, покрытые чешуйками высохшей морской воды, спали вместе в жаркий день. Как было бы вольно и прекрасно. Любимый мой! Я стала такой зловонной, от меня здесь постоянно пахнет этим резиновым хламом – Просто ужас, правда. Уж не знаю, до каких глубин может пасть подневольная человеческая душа, но после определенной точки всё, к счастью, растворяется в юморе. Я хочу запустить воздушного змея, грызть зеленые яблоки, мучиться животом по известной мне причине и ощущать ил между пальцами ног в заросшем камышом ручейке, и щекотать мочку твоего уха кончиком языка.

Если Трабл все еще кусается, дай ему от меня хорошего пинка под зад.

Дорогой, я так люблю тебя.

P. S. Не понимаю, как доктор Сквайрс умудряется оставаться веточкой старой английской сирени в этом бурлящем котле ведьм. Известно ли тебе, что фурии обернулись почтенными старушками, которые ходили по деревням, творя добро и откладывая яйца в свои ночные рубашки? Вот тебе и Эсхилл. Старый моралист!

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дражайший Д. О. —

Сожалею, что я такая клуша-домохозяйка насчет денег. Я не сообразила, что такие вещи, как стирка и тому подобное оплачиваются наличными и не подлежат компенсации, а я, как обычно, без гроша в кармане и близка к тому, чтобы провести три главы Диккенса в мысленной долговой яме. Поскольку ты этого не понял, то, наверное, думаешь, будто я транжирю в «Марконис» или рвусь на парад младенцев в Атлантик-сити.

Когда ты приедешь в Балтимор? Здесь есть ночной клуб и несколько хороших шоу. У меня последнее время проявилась безумная тяга к безделушкам и прочим безвкусным прибамбасам – мысленно ощущаю себя кем-то вроде бывшей жены Бриллиантового Джима Брейди. Я втайне оказалась ужасно подавлена в галантерейном ряду – словно оказалась в Монтгомери.

Дорогой – я так без тебя скучаю. Здесь, впрочем, очень интересно. То и дело кто-нибудь открывает дверь, и я говорю

«И что же ты видишь, сестра моя?» – а они отвечают: «Ничего, кроме пыли на этих холмах», – и я возвращаюсь к сожалениям о том, что так и не украла золотой ключик, и жду возвращения Синей Бороды.

Я горжусь своим романом, но с трудом сдерживаюсь, чтобы дописать его. Он тебе понравится – это, бесспорно, школа Фицджеральда, хотя и более исступленный, нежели твои. Возможно, даже слишком. Не сумев придумать способ, как избежать повторяющегося «сказал», я акцентирую внимание на этом повторе а-ля Эрнест, к великому моему сожалению. Он очень решительный писатель, но и я умру за рабочим столом.

Я отправила почтой Золя – обнаружила, что он слишком уж помогает мне лелеять собственные психологические расстройства. Эсхил непогрешим, и читать его – словно барахтаться в пышном и золотом свитке прозы, который заставит вас писать, даже если вы не знаете ничего, кроме сирийского алфавита. Дни хрипят этим скрипучим мартом, словно последние мгновения умирающего романиста. Иногда я ощущаю себя титаном, а иногда – трехмесячным уродом – Но я всегда люблю тебя, невзирая на то, что ты бесконечно превосходишь меня, и прощаю твои многочисленные великие заслуги —

Дорогой – я не хочу держать у себя Мадемуазель. Очень раздражает находиться в столь близкой связи с человеком, с которым, по моим ощущениям, невозможно сотрудничать, разве что уступать во избежание проблем. Скотти ее не любит, так что здесь сожалеть не о чем. Все это очень печально, но я сделала все возможное, и уверена, что она не почувствует, будто поездка ничего ей не дала. Так раздражает, когда в твоем собственном доме находится человек, глубоко тебе неприятный. На востоке, должно быть, полным-полно безработных француженок. Мадемуазель, в сущности, чрезвычайно догматична и нетерпима, и обе мы, Скотти и я, с отвращением прилагаем постоянные усилия, чтобы как-то с ней ужиться.

Будь проклята Серез[144] за то, что оставила нас! Я все больше + больше осознаю ее совершенства. Я больше не в состоянии жить с людьми моложе тридцати – в гармонии. Им слишком многому предстоит научиться на опыте, который у меня уже есть, и мне не хочется, чтобы мне напоминали об этом или объяснять это другим – Chaque-un a son gout! [У каждого свой вкус! – фр.]