После нескольких дней в Нью-Йорке, где они встречались с друзьями, Фицджеральды вернулись в Монтгомери и обосновались на Фельдер-авеню, 819, неподалеку от дома Сейров. Монтгомери не затронул как бум, так и депрессия. Лишь естественные ритмы смены времен года оказывали реальное влияние на родной город Зельды. Она была рада оказаться рядом с семьей, тем более, что ее отец уже год как болел, а Скотт с нетерпением ожидал спокойной обстановки, когда он смог бы вернуться к своему роману. Но с деньгами было туго, и предложение писать для Голливуда показалось слишком выгодным, чтобы от него отказаться. Не желая оставлять семью и еще более страшась возвращения в Голливуд, он, тем не менее, согласился в течение шести недель работать для «Метро-Голдвин-Майер» над адаптацией для кино «Рыжеволосой женщины», популярного романа Кэтрин Браш.

В его отсутствие Зельда, казалось, радовалась общению с десятилетней Скотти больше, чем когда-либо; также она была занята недолгим сотрудничеством с местным преподавателем балета, написанием рассказов в надежде на их публикацию, а также работой над одноактной детской пьесой, которой хотела позабавить Скотта, когда он приедет на Рождество. Кроме того, она перечитала множество рассказов Скотта, среди которых «Прибрежный пират», «Детский праздник», «Отпущение грехов» и «Самое разумное», посчитав это способом стать ближе к мужу и вдохновиться на собственное творчество. Судья Сейр умер через две недели после отъезда Скотта, и Зельда заверила Скотта, что ему совершенно не нужно возвращаться домой. Однако от переживаний к ней вернулись легкие приступы астмы, экзема и проблемы со зрением. В декабре Зельда примерно на три дня съездила во Флориду отдохнуть и пропитаться солнцем. Ее сопровождала сиделка. Вернувшись, она проводила много времени с матерью, Минни Сейр, чье мужество перед лицом утраты восхищало Зельду. Слушая воспоминания Минни о прошлом и ее собственном детстве, Зельда не могла не сочувствовать желанию матери обратиться к тем временам, когда она пребывала под куда большей защитой и опекой.

Скотт, занятый сценарием, нечасто писал Зельде, а те письма, которые отправил, похоже, не сохранились. Впрочем, он послал Зельде аудиозапись – нечто вроде звукового письма – которую она часто и с удовольствием проигрывала. От биографов Скотта мы знаем, что в Голливуде ему было не по душе; царящая на студии система совместного творчества показалась ему невозможной, а светская жизнь устрашающей. Он снова начал пить, позорясь на вечеринках, что укрепило его репутацию человека безответственного. Когда Скотт в декабре покинул Голливуд, он поклялся больше никогда туда не возвращаться.

Несмотря на переживания, вызванные смертью отца и необходимостью в отсутствие Скотта самостоятельно справляться с проблемами, Зельда в это время, похоже, оказалась на высоте. Ей нравилась домашняя прислуга: Джулия, кухарка и экономка, заботилась о ней, а муж Джулии, Фримен, которого Зельда называла «Старик Река» и «Отец Время», работал по двору и развлекал их своими писательскими амбициями. Также Зельда считала приятной собеседницей мадемуазель Б., гувернантку Скотти. Первое из писем Зельды Скотту свидетельствует о том, что перед его отъездом они поссорились; тем не менее, она писала ему ежедневно, отсчитывая дни и недели, сообщая, как страшно без него скучает, и держа его в курсе своих ежедневных занятий. Она называет его ласковыми прозвищами – Пупсик и бесконечными вариациями от Део, такими как Дудо, Д.О. и Ди О. – и письма ее выражают глубочайшую любовь к дочери и мужу, в то время как она любовно готовится к семейному Рождеству по возвращении Скотта.

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой:

Мне так грустно сидеть за твоим столом. Весь день я просто ходила вокруг да около и разглядывала разные предметы. Твоя трость по-прежнему лежит на кровати. Невыносимо думать, что я была так груба с тобой. Я телеграфировала в Лафайет, Луизиана, но телеграмма вернулась —

Дорогой, я так тебя люблю. Пустота и безысходность без тебя мертвы, безмолвны и фальшивы

– только что вернулась телеграмма из Хьюстона. Милый, ты опоздал на поезд?

Мы все работаем над рождественским подарком для тебя – надеюсь, получится хорошо —

Совершенно незачем жить и не о ком заботиться, кроме как для тебя и о тебе – Мы так тебя любим —

Скотти плакала всю дорогу домой, потому что поняла, что мы поссорились. Пупсик, пожалуйста, люби меня.

Сегодня звонил один из тех гуттаперчевых директоров Маленького театра, который думает, что все «шикарно» и должно быть заперто в арт-колонии, но я не собираюсь участвовать в его шоу. Повеселимся, когда ты вернешься. А еще звонила девушка, похожая на любительской работы глиняную статуэтку, всю в отпечатках больших пальцев, и миссис Рубен Маккинни. Они нарастили особого рода защитную корку на свои аморфные души, и мне хочется посыпать их солью и смотреть, как они тают. Однако я пригласила их на обед в субботу, так что теперь мне придется выступить с одной из тех телефонных проповедей о том, как серьезна жизнь и как я переживаю, что не существует награды за нервирующие манеры и надменные веки, скрытые под развалюхой над родником, а только два старых семейных слуги и нечистая совесть —

Дорогой, я люблю тебя – Пожалуйста, береги себя. Я хочу, чтобы ты вернулся – сам выбирай, на каких условиях

Зельда и Скотти

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой, я люблю тебя и

Скотти говорит, что будет держать тебя в курсе всех важных событий посредством еженедельной газеты, так что мне остается только сообщить новости:

Фримен проявляет глубокий интерес к литературе и говорит мне, что хочет написать историю своей женитьбы. Его жена, как оказалось, была «не той девушкой», а сам он в то время не был «стойким парнем».

Мы очень скучаем, и похожи без тебя на каких-то мокрых бумажных кукол.

Я решила не играть в четверке, потому что не хочу и мне не по душе делать без тебя все то, что мы делали вместе. Иначе твои зеленоватые бриджи выросли бы на всех деревьях, заполнили все «бункеры» и заставили меня грустить на плоской зелени поля для гольфа.

У меня не было времени писать рассказы из-за твоего рождественского подарка – чувствую, как важно находиться в твоей комнате.

Твое кимоно отправилось в стирку, а из стирки в химчистку, а сегодня вечером я приведу в порядок счета. В День благодарения я собираюсь взять Скотти на футбол.

Рассвет тянется весь день, и воздух спертый, как в театре летом, и пришел из Англии туман, так что свет фонарей обратился в таинственные шары.

Папа неизбежно все тот же – он, как всегда, не замечает окружающего, когда погружен в себя, а когда нет, его изводят воображаемые темницы – бедный папочка!

Мы не напуганы и не унылы, ничего такого, но нам тебя не хватает, Дорогой – Дорогой – Дорогой – Любимый. Скотти иногда на тебя похожа – Во всяком случае, когда кожу ее окутывает лунный свет, я, глядя на нее, думаю о тебе —

Как ты уже, наверное, догадался, этот день прошел без особенных происшествий, потому что любовь неравномерна, она своего рода поршневой шток, заставляющий работать двигатель.

Дикая телеграмма от Обера, на которую я ответила успокоительно —

О, Дудо —

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой —

Четыре дня прошло, так что до твоего возвращения у нас осталось всего тридцать восемь. Мы словно куча второстепенных персонажей, чинно сидя за столом ожидающих появления звезды. Так одиноко по утрам и днем, и вечером. Вчера вечером мне делали массаж, но это была только половина процедуры – поскольку не было тебя, чтобы сделать другую половину. Я оставляю гореть свет на твоем письменном столе, чтобы подумать, что ты там, когда просыпаюсь, но как же ужасно выключать его, когда наступает день. У тебя в комнате тепло и уютно, я сажусь и смотрю туда, где ты оставил свои вещи.