Джулия и Фримен готовят нам на Рождество фруктовый пирог, а двор полон маленькими желтыми цветочками, похожими на монетки, выпавшие из старого потертого кошелька, яркими убогими цветами, которые выглядят так, будто их копили века, – цветами бедняков. Маленькая комната готова для твоей или для моей матери, и все вообще замечательно. Скотти просит тебе сообщить, что, по ее мнению, она не сделала ни одной ошибки в школьном испытании. Она милая, веселая, заразительная, хорошенькая душка. Я собираюсь побрить кошку, если Скотти не прекратит целовать ее шерсть. Я совершенная дура по части лошадей, но хочу, чтобы она научилась верховой езде, а потому притворяюсь разумной.

Дорогой, мой пупсик, мой любимый —

В папиной юридической библиотеке не оказалось ничего понятного неспециалисту, кроме одного комплекта «Современного американского права». Мама отдала его нам, потому что я решила, что он может тебя заинтересовать.

От тебя нет никаких вестей, но я знаю, что ты непрерывно пишешь, так что не беспокоюсь. Но присылай иногда вечернее письмо, мой милый. Даже после этой недели осталось еще три – Как же их пережить?

Люблю – Зельда

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дражайший:

Мы обедали с мамой. Ее дом всегда словно солнечный воскресный день, когда все разъехались, и в потрескивающих углях таится неосязаемое ожидание. Потом я поработала, покормила любезного Шопена, а Джулия оставила нам большой шоколадный торт, и Мадемуазель разогрела курицу, так что мы втроем сели ужинать. В моем «Хлопковом поясе»[125] хороша первая тысяча слов. Остальное, боюсь, посредственно, хотя и не в сравнении с многим мною читанным. Я отправила его с не слишком хорошим названием «В морали присутствует миф».

Сегодня снова жарко, весна блуждает по земле, как лунатик, а издалека доносится звон множества колоколов. Пришла твоя пластинка, и любимый голос сделал меня совершенно несчастной. Это самое долгое время в моей жизни. Я рада, что ты не скучаешь, и я ужасно ревную. Никогда не буду такой дурой, чтобы считать, будто снова смогу обойтись без тебя.

Сад Скотти пророс зародышевыми палочками и язычками, а у меня на окне растет прекрасная розовая бегония. Цветы всегда видятся мне чем-то раздавленным большим и указательным пальцами, а листья – роскошными потертыми подушками. Маленькие желтые бабочки летают вокруг, готовясь к Рождеству, а Тильде пишет, что в Нью-Йорке снег. Скотти скоротала день за чтением «астрономии» в маминой энциклопедии. Твой шкаф заполнен чудесными серебряными пакетами. Так грустно смотреть, как пылится на плечиках твоя одежда. Д. О., если ты вернешься, я заставлю зацвести жасмин, все деревья распустятся цветами и мы будем есть облака на десерт, купаться в пене дождя – и я позволю тебе играть с моим пистолетом, а ты сможешь выиграть все партии в гольф, и я смастерю тебе новый костюм из куста голубой гортензии и туфли из ореховой скорлупы, и сошью пояс из листьев, похожих на карты мира, и ты всегда сможешь оставаться превосходным. Но если ты напишешь мне о Лили Далмита и Констанс[126], я уеду на неделю во Флориду, растрачу там наши деньги и заставлю тебя завидовать моим ногам а-ля креолка, когда ты вернешься.

Как тебе моя клетчатая бумага? На самом деле она для алгебры – а похоже, куда больше событий происходит на простой серой.

Со всей моей любовью,

Твоя жена Зельда —

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой, мой любимый

Сегодня после обеда я отправилась вымыть голову, и глаза мне обожгли тени Голливудского бульвара, по которым ходила сестра парикмахера, только что приехавшая из Лос-Анджелеса. Это напомнило мне эпоху Элен Бак. «Бесси Лав[127], – безапелляционно заявляла она, – ну, с ней покончено». И: «Я еще ни крошки во рту не держала», – из чего я делала вывод, что она спешит на ужин, и «Скажи “слушай”!» через слово, а в конце совершенно невинно распахивает свои большие тридцатипятилетние глаза: «Между нами». После чего следует долгое ожидание хвалебных восклицаний. Слушая ее, ты как бы становился двумя людьми одновременно, один из которых тускло виднеется где-то далеко в прошлом. Подобные призраки кишмя кишели в годы нашей юности. «Сестренки Толмадж – законченные тряпичницы – скажи, подруга, у тебя огоньку не найдется?»

О, дорогой, что за благодатная погода – и розовая роза в саду, и кошка, катающая по траве солнечный луч, и ночи, словно молитвы ребенка. Как бы я хотела разделить с тобой просторы этой благословенной земли! Я никогда-никогда так не скучала по тебе, как сейчас. Думаешь ли ты обо мне там, среди вибраций, где все трепещет и ждет, чтобы упасть, как набухающие капли из пипетки? А папина могила так печальна на склоне старого оседающего холма. Сегодня был мамин день рождения, и я [часть текста порвана] всех на обед – жена Энтони ужасно славная и Тильде просто прелесть, и Марджери – хорошая и добрая, и все мы вместе – все, кого оставил папа. Мама пребывала в том более аристократическом мире, где всегда жили они с папой. Она такая милая, глупая и бесконечно храбрая – Я последнее время чувствую себя очень гордой и простодушной. А ты как себя чувствуешь? Я особенно не анализирую ни себя, ни мои реакции, поскольку ты уехал и поговорить не с кем. Жизнь без тебя это просто квинтэссенция нуля и почему-то кажется происходящей очень далеко – как будто она где-то, допустим, в Калифорнии – я так тебя люблю – Пожалуйста, напиши Скотти, что она должна учить историю Америки. Ее сведения о Революции просто плачевны, и она обнаружила, что ей все сходит с рук вовсе без работы. В школе они это давно прошли, а она совершенно невежественна как в деталях, так и в концепции. Вот французский у нее хорош – контрольная работа, я имею в виду – очень основательная + живая – Школа – это важно!

Дражайший – Я люблю тебя так нежно

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дражайший, это сладчайший, любимейший голос из всех, когда-либо мною слышанных. Он заставил меня снова почувствовать себя в безопасности, в центре событий, ощутить свою значимость. Я все играю и играю с ним, и хочу быть с тобой. Он наполняет дом уверенностью и жизненной силой. Ты не сомневаешься в том, что ты мой, не так ли? Ведь если кто-то совершенен, то окружающим приходится проявлять изрядную осторожность.

Фримен явно обладает повествовательным даром. Как ты думаешь, купил бы Менкен его рассказ с пояснительным абзацем? Они слушают запись, и слышу, как смеется на кухне Джулия и говорит: «Люблю тебя. Я люблю тебя». Део, какой же ты милый.

Катастрофически похолодало. Улицы серые, небо воспалилось, а мысли не устремляются к счастью в этих мирных дворах, но ползут обратно в голову и желают разрешиться. Сегодня я написала 1000 слов. Я хотела закончить два рассказа до твоего возвращения, но боюсь, что это все. Фантастическая плодовитость покинула меня, и все представляется в психологических способах выражения, пригодных для романов. Близится Рождество, и я надеюсь, через две недели приедет твоя мама. Я послала Аннабель[128] платье. Для Рождества оно покажется ей слегка боттичеллевским, но, быть может, ее пригласят на клубничный фестиваль или Вестфальское взаимовосхваление, и она сможет использовать его, чтобы перевязать голени; а может, она окажется в горящем доме и сможет соорудить себе лестницу.