Я люблю вылезать на жестяную крышу, размахивать моим незаряженным пистолетом и кричать: «Кто здесь?» – как будто застала врасплох банду. Но втайне я всегда убегающая преступница. Моя инстинктивная бравада не работает на стороне закона и порядка, как и многие другие интересные стороны моей личности: ну, для меня интересные, разумеется.

Минор пытается научить Скотти танцевать брейк-даун. Это ужасно трудно, поскольку ты должен качать плечами, а при этом дрыгать ногами, как барабанными палочками. Это настоящая негритянская чечетка, и я безумно хочу, чтобы она ее выучила. Это не имеет ничего общего с музыкальной комедией, очень изящно и будет весьма полезно, если вдруг позовут к Президенту.

Мне ужасно не хватает Папочки. Оказавшись здесь без мужчин, я теряю свою индивидуальность. И не готова прожить еще две недели там, где их нет, потому что первое, что уходит, это выразительность, а еще они дают тебе нечто, во что можно упереться своей жизненной силой, чтобы она не разлеталась в воздухе, как взрыв динамита. Д. О., дорогой, я люблю тебя —

Зельда, ущербная матрона.

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой:

Прежде всего несколько деталей, ответы на которые ты должен телеграфировать:

(1) ты хочешь, чтобы я купила что-нибудь и послала Аннабель, или ты пришлешь чек?

(2) Надлежит ли одаривать Мадемуазель Б. деньгами или подарками и в каком количестве?

(3) Любишь ли ты меня так сильно, как люблю тебя я?

(4) Возможно ли, чтобы человек был настолько совершенен, как, по моему мнению, ты?

Здесь холодно, и эти безбрачные небеса наводят тоску. Ветер пронизывает выдохшимся холодным безразличием и бродит, словно изгнанник, капризно штурмуя мертвые леса и кустарники.

Сегодня я на полчаса потеряла Скотти в магазине, и это было ужасно: словно кружишься в бесконечных вертящихся гипотезах жизни, пребывая в неком хаотичном функционировании сознания без разума. Все потому, что я оставила ее в магазине одну, и она пошла к машине вместо того, чтобы встретиться там, где она сама сказала. Она такая прелесть и вся преисполнена Рождества и возбуждения. Ты расхохочешься, когда увидишь ее на пони, встающим на дыбы на фоне пейзажа, а следом мальчика в точности ее роста и черного, как туз пик. Это прелестно, как и все прекрасные вещи, которые больше не повторятся. Она пошлет тебе историю. Как бы то ни было, ее отчет на один балл лучше, чем в первый месяц.

Мама и Эдит провели у нас день. Она кажется такой милой, такой одинокой и затерявшейся в воспоминаниях о своей юности, об обезьянке, которую ей подарил старый ухажер, и двух техасских зайцах, сожравших отцовскую герань. Мне кажется, это подсознательная тоска по опеке ярче, чем обычно, влечет ее в детство.

Дорогой, мой любимый. Маленькое мшистое место на твоей шее – самое любимое, и я смогу ткнуться в него носом, как пони в свою торбу, когда ты вернешься домой, и оттого я очень-очень счастлива —

Зельда —

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Мама провела весь день, рассказывая мне о Гражданской войне, о своем отце, о том, как она была маленькая, и о многих других душистых, заповедных вещах. Как приятно, что в моей жизни есть такие значительные мужчины, и как я рада, что ты тоже такой. Я хочу, чтобы ты вернулся домой и чтобы у нас был сын и множество жизненно важных вещей. Я так люблю тебя, мой дорогой[134].

Дорогой:

Еще один день шлёпанья сквозь дождь, под небесами, похожими на кишащий раками ил, и ветром, шумящим снаружи, словно горный поток.

Мы выбрали куклу с очень длинными ногами и волосами как часовые пружинки – прелестное создание с диким, недоверчивым взглядом, которое присоединится к нам в Рождество. Единственный ее недостаток – отсутствие чувства юмора. Там было и несколько очаровательных кукол-младенцев – Део, нам действительно необходим малыш. По оконным стеклам струилась вода, и магазин игрушек был полутемным, как сказки Гофмана, и игрушки казались недоступными, как им и положено. Все очень по-викториански. Там было много прелестных вещичек, а я выбрала Скотти с завитушками на щеках, словно отпечатками пальцев на масле к чаю, и экстатическим дождем в ее глазах. Я закажу ритуальные кимоно, как у нас, для наших матерей, поскольку в магазинах нет ничего, напоминающего о легкомыслии и ветрености.

Елочные игрушки от долгого хранения утратили свою сексапильность, и вешать их, как наряжаться в старье на Пасху, но все они целые, и у нас их достаточно, так что я не буду покупать еще – хотя нет ничего прекраснее сияющих красных шаров, болтающихся перед глазами, словно эволюционирующие драгоценные камни. Я полагаю, именно поэтому подобные вещи нравятся дикарям: и те, и другие примерно на одном уровне.

Я так горда и рада, что картина хороша и что ты сделал это. Должно быть, очень приятно маневрировать сценами и в конце концов добиться устойчивой интонации. Я не понимаю, как кто-нибудь, кроме технически виртуозного автора, мог бы снять фильм, поскольку визуальное восприятие снижено наполовину, а на крикливые кадры для сохранения темпа рассчитывать больше не приходится: сцены «О, разве это не восхитительно» вставляются, чтобы не падало напряжение зрителей.

Моя любовь, моя любовь, моя любовь – я так тебя люблю. Хочу, чтобы ты был дома в моих объятиях. Я люблю тебя.

Хотя MGM (киностудия «Метро-Голдвин-Майер») не использовала сценарий Скотта для «Женщины с рыжими волосами», он вернулся с деньгами в банке, каких в последнее время у него не было, а также с материалом для рассказа, которым он был очень увлечен. В конце декабря он писал Гарольду Оберу: «Я не жалею, что съездил, потому что у меня есть прекрасный рассказ про Голливуд, который будет готов через несколько дней». Журнал American Mercury купил этот рассказ – «Безумное воскресение» – всего за двести долларов, однако он оказался одним из лучших у Скотта. Он также уверенно пишет Максвеллу Перкинсу в середине января 1932 года: «Наконец-то, впервые за последние два с половиной года, я собираюсь потратить на свой роман пять месяцев подряд. У меня на это фактически шесть тысяч долларов».

Скотт и Зельда были убеждены, что Зельда по-прежнему демонстрирует все признаки выздоровления. После Рождества они отдыхали в Санкт-Петербурге штата Флорида, купаясь и загорая. Но состояние Зельды стало быстро ухудшаться. Она нашла флягу с виски Скотта и выпила ее. Вернулись астма и экзема, равно как истерия. Скотт, с ужасом наблюдая за тем, как Зельда снова ускользает от него, и понимая, что деньги и пять месяцев, на которые он рассчитывал, чтобы завершить роман, исчезнут, если она снова окажется в больнице, отвез ее в Балтимор и передал под опеку докторов Адольфа Майера и Милдред Сквайрс в психиатрической клинике Генри Фиппса университета Джона Хопкинса.

Зельда поступила в клинику Фиппса 12 февраля. Скотт вернулся в Монтгомери и оставался на Фельдер-стрит, пока не кончился срок аренды, что позволило Скотти закончить учебный год, однако он поддерживал постоянную связь с Зельдой и докторами Майер и Сквайрс, которые немедленно установили сбалансированный распорядок дня для Зельды. Режим позволял ей прогулки по Балтимору, так же как и посещение художественных выставок, кинотеатров, ресторанов и разглядывание витрин. Хотя Зельда вежливо уклонялась от попыток врачей вовлечь ее в когнитивную терапию, она, тем не менее, совершила впечатляющий подвиг самоанализа. 9 марта, менее чем через месяц после поступления в клинику, Зельда дописала автобиографический роман, который начала в Монтгомери всего три месяца назад. В романе «Спаси меня, вальс» основные события жизни Зельды представлены глазами вымышленной героини по имени Алабама Беггс: детство Зельды/Алабамы, период ухаживания и замужество со Скоттом (в романе с Дэвидом Найтом), их годы во Франции, ее срыв (названный в романе физическим истощением), последующее возвращение в родной город и смерть ее отца. Роман заканчивается тем, что героиня смиряется с наступлением среднего возраста и консервативно предполагает, что наилучшим является мир ее отца, мир судьи Сейра/Беггса, который она изображает упорядоченным и нравственным, и отступление от устоявшихся традиций явилось причиной гибели ее и ее поколения. По иронии судьбы роман грозил составить конкуренцию роману самого Скотта. Его собственный роман, над которым он бился вот уже несколько лет и работу над которым прерывали срывы Зельды и связанные с ними расходы, был во многом основан на том же материале – их совместная жизнь и болезнь Зельды. Не показав роман мужу, Зельда послала его Максвеллу Перкинсу, издателю Скотта. Насколько было известно Скотту, ее роман охватывал ту же территорию, и когда у него наконец появится время завершить собственный роман, он покажется всего лишь копией ее работы – возможно, более тщательно выполненной, но не оригинальной работой. Он помнил, что читал ей многое из написанного, и понятия не имел, в какой степени она, сознательно или бессознательно, использовала его идеи. Скотт чувствовал, что его репутация и истинное призвание как автора связано с его романами, а не рассказами, и почти отчаялся еще раз доказать себе и литературному миру, что он состоявшийся писатель, способный на значительный труд, отражающий его писательскую зрелость. Он ощутил как пощечину то, что в то время, как работа над его собственным романом на каждом шагу прерывается и откладывается, Зельда, надежно укрытая и обеспеченная за его счет, закончила свой менее чем за месяц.