Сегодня я легла спать в твоей кровати. Это было словно дремать под колыбельную, играющую на краях времени и пространства. Твоя трость все еще там, где ты ее оставил. Хочешь, пришлю ее тебе?

Я собралась провести День благодарения втроем и с Нуни в Панама-Сити рядом с Дотаном, где, как говорят, не хуже, чем на Бискайском заливе. Если позволит состояние папы, мы поедем на все выходные, и если нам понравится, сможем поехать все вместе, когда ты вернешься. Это всего 150 миль, превосходные пляж и купанье. Нуни отлично играет в теннис: она дала мне 30, но я выиграла, так что она настояла, чтобы я взяла 15. Мы собираемся упражняться каждый день, чтобы я могла играть с тобой —

Пупсик, мой дорогой, я постоянно о тебе думаю и вечерами строю себе теплое гнездышко из своих воспоминаний и до утра плыву в твоем очаровании —

Вся моя любовь и мое сердце,

и всё-всё-всё

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой:

Все это очень грустно: Борьба окончена, и это конец очередной отважной, бескомпромиссной попытки сохранить понятия —

Папа умер прошлой ночью, но мне не сообщали до утра. Здесь Энтони[124], а Тильда приедет завтра —

Мама энергична и мужественна, но все это так грустно.

Интересно, какую парадоксальную последовательность перенес папа, какую стойкость духа проявил, что заставило его так мало думать о мире и так много о справедливости и чести? Я не видела его тела. Но я рада, что он наконец избавился от сознания, для которого есть только финальная боль. Последний раз, когда я видела его, он, казалось, был рад видеть Скотти, проявлял нежность и очень радовался своим цветам – помимо того, что был рассеян —

Я рада, что он покоится в мире —

Любовь моя, мой дорогой-дорогой-дорогой

Подписанная рукопись, 4 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой мой, любимый:

Похороны прошли. Штат Алабама прислал большой венок, а Верховный суд и сотрудники Капитолия отправили все розы из Капитолийского парка. Мы все очень гордились папой. Он выразил желание избежать излишних проявлений чувств, так что были прочитаны только погребальная служба и «Веди, всеблагой свет». Не было песнопений.

Мама проявляет удивительное мужество. Надеюсь мы сможем уберечь ее здоровье.

У нас все в порядке. Скотти – прелесть. Я не взяла ее на похороны и старалась оградить от всего печального. Это показалось ненужным, да и мама этого не хотела. Она такая радостная и счастливая, так что нет нужны приводить ее в уныние малопонятными вещами.

Папа казался очень благородным и был похож на государственного деятеля – я никогда не видела столь многих проявлений любви и уважения.

Дорогой, я не знала, что делать: Марджери рыдала, потому что она не может себе позволить черное платье, и Энтони очень беден – так что я сказала, что мы оплатим большую часть цветочного покрова, который хотим для гроба: это около пятидесяти долларов. Я знаю твое отношение к папе, так что не сомневаюсь, что ты бы хотел этого и сам. Это такое маленькое проявление признательности, так что мы посчитали, что сами должны послать цветы для гроба.

Я очень тебя люблю, дорогой —

Я арендовала Маленький театр, написала одноактную пьесу для пяти детей (маленьких друзей Скотти) и объединила фугу Баха, ноктюрн Шопена и веселый кусочек Шумана; Мадемуазель Б. собиралась сыграть несколько прелестных вещиц, а еще мы должны были показать детям несколько упражнений Далькроза. Должно было присутствовать 20 человек, а также гоголь-моголь и пирог. Это благодаря твоему рождественскому подарку. Наверное, мы дадим представление на Пасху, потому что у нас уже есть ритмические упражнения из Швейцарии, половина костюмов и все уже готово. Пьеса называется «В раздражении», я ее тебе пришлю – просто для развлечения —

Дорогой, любимый мой, не понимаю, как можно жить без мужа.

Вся наша любовь

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой, любовь моя:

Это был такой обескураживающий день: если бы не мысль о том, что в конце концов ты все уладишь, существование показалось бы совершенно беспросветным. Я впервые смогла пройтись. Полагаю, что тело дано нам как противоядие для души. И тут, наконец, начинается моя история. Мы закрыли папин кабинет. Он был очень старомодный, очень маскулинный и представлявший всю эту огромную массу стариков. У папы была огромная бабочка, приколотая над железнодорожной картой Л+Н [Луисвилл + Нэшвилл], несколько образцов рубашек и экземпляр Иосифа. Мы надеемся, штат купит его библиотеку. В людях нас волнуют всего лишь мелочи личного характера, мы такие, какие мы есть – только историки озабочены содержанием человека в контексте времени и всей его жизни. Кого беспокоит, что умирает добро или зло? Но все мы переживаем, что никогда больше не услышим вот этого смешка или характерного движения пальцами. По-настоящему нас трогает лишь то, на что способны мы сами: все потому, что наш разум и наши чувства пребывают в разных сферах и беспрестанно разрушают нас в своих битвах. Это прекрасная теплая ночь будто пар из ароматного котла, и я хочу быть счастливой и радоваться этой изрытой луне и птицам на голых деревьях. Жизнь без тебя ужасна, потому что нет больше ни одной живой души, с которой у меня осталась хоть малейшая связь.

Скотти – демон верхом на лошади. Мы тебя любим и скучаем —

О, Дэ-э-о, я так тебя люблю. Как хорошо, когда есть кого любить

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой мой, любимый:

Небо нависло над городом, словно карта, показывающая напластование вещей, и большая полная луна опрокинулась в борозде, как брошенное колесо орудийного лафета на закатном поле брани, и тени бродили, как кошки, а я всматривалась в белую призрачную суть вещей и думала о тебе, и смотрела на их внешнюю структуру, и думала о тебе, и мне было одиноко.

Здесь тепло и лучезарно, словно в конце апреля, и я переживаю, что ты пропускаешь, как здесь хорошо. Я отнесла маме именинный пирог и купила для Скотти билеты на игру в День благодарения.