Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Мой дорогой – О, дорогой – О, дорогой – О, дорогой —

Я так рада была получить твое письмо и так удивлена, узнав, что Вена обманула твои ожидания. Я представляю ее себе кружевным, подернутым дымкой городом нежно-серого цвета – зеркала и резное дерево, полированные полы и теряющиеся в перспективе потолки, и все это нанизано на отвратительные, густо застроенные проспекты, словно квадратные кристаллы на нитку – и повсюду люди, неуверенно поглощающие пищу, как те, что долгое время были бедны и голодны – без эмоций, даже эпикурейцы. Самое поразительное в жизни это как много можно сделать без эмоций, и, должно быть, чрезвычайно любопытно наблюдать за расой, созерцающей свою собственную утраченную эпоху – эффект Цезаря в Тимгаде.

Скотти была очаровательна. Я обожаю ее тоненькие детские ножки и как она ходит, словно подвешенная. В ней нет ничего мальчишеского – большинство детей в ее возрасте такие. Мы устроили пикник под деревом, вырастающим из-за горизонта, с дорогой, уходящей вдаль, словно декорация железнодорожных путей, и умытыми снегом полями, мягкими и влажными, прибитыми к планете прозрачной бахромой Альп. Она прекрасная девочка, близкая к моему сердцу – такая близкая —

Если ожидаешь получить какое-то удовольствие от визита, приезжай в субботу. Только дай мне знать. Я тебя жду постоянно.

И

есть у меня бесконечная любовь навсегда – ты такой милый, самый милый и самый дорогой на свете, и я люблю тебя, как люблю свою ушедшую молодость – а это так много, как способно вместить человеческое сердце —

Прости за эти банальные каракули – безнадежно что-нибудь написать сегодняшним утром —

Преданная

В июле Зельда (достаточно здоровая, чтобы на время отпуска покинуть клинику), Скотт и Скотти отдыхали в Анси, курорте на берегу озера, где они купались, плавали на лодке, играли в теннис и отмечали тридцать первый день рождения Зельды. Когда Зельда вернулась в клинику, она скучала по Скотту больше прежнего и продолжала писать ему с глубочайшей любовью.

Рукопись, 7 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой, моя Любовь

Твой обожаемый лик сияет на станции, твой обожаемый лучистый лик все время пути мерцает над озером – Так благостно быть рядом с тобой – когда мы вместе, мы обособлены в совершенно неукротимом месте, сладостном, как твоя комната в Ко, раскачивающаяся над синевой. Я люблю тебя все больше и навсегда —

Пожалуйста, не хандри: нет вокруг тебя ничего грустного, кроме самой грусти и потрепанных мест на твоем розовом кимоно, а еще того, что ты так обо всем печешься – Ты единственный человек, который всегда делал то, что должен делать, чертовски хорошо, но при этом оставлял достаточно, чтобы быть неудовлетворенным. Ты лучший – лучший – лучший, и гениальность занимает в тебе столь много места, что когда ты встречаешь человека, который тебе по душе, ты полагаешь, что он тоже ею обладает, ибо иного и быть не может – О, любовь моя, я так тебя люблю – и хочу, чтобы ты был счастлив. Неужели ты не можешь хоть немного порадоваться тому, что мы живы, и весь предстоящий год мы сможем быть вместе и работать, и любить, и обрести покой, научиться которому обошлось нам в столь дорогую цену? Хватит искать утешения: его нет, а если бы было, жизнь стала бы детской забавой. Джонни выпил лекарство и Джонни выздоравливает, да еще четвертак сверху. Подумай! Если оставить Джонни на произвол судьбы, он может заболеть какой-нибудь таинственной болезнью, и ее назовут в его честь, и он прославится навеки, а если умрет, не выпив свой сироп, выйдет морализаторская притча о его матери.

Дорогой, я устала, я сама в ужасном смятении и не знаю, что тебе сказать, но любовь это важно, и мы можем заставить жизнь идти дальше, а ты значительней любого из них, когда здоров и достаточно отдохнул, чтобы не ведать об их существовании.

Хватит думать о нашем супружестве, о твоей работе и человеческих отношениях – ты не шоумен, устраивающий показ – Ты солнечный бог с любящей женой, и ты – художник, обязанный все принять, усвоить и в точности перенести на бумагу —

Дорогой, прости меня, я так тебя люблю. Не могу найти, что сказать сверх того, и хотела бы какой-то волшебной философии, чтобы утешить тебя.

Дорогой, любовь моя.

Думай обо мне иногда —

Какое счастье быть рядом с тобой.

Рукопись, 3 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой, любовь моя —

За окном бледное сияние нарциссической луны – баюкающей и обнимающей себя, разглаживающей поверхность озера и повсюду распространяющей свое сияние, достигающее кульминации на твоем балконе. Любимый балкон, где ты рассеянно прогуливаешься, роняешь сигарету и стоишь, застыв на утреннем солнце, словно ответная вспышка. Ко так далеко отсюда, но мне нравится думать о тебе, там, над жарой и запахами, и ухоженными белыми тротуарами, что окаймляют озеро, как бумажная обертка, розовая и хрустящая. О, дорогой Ду-ду, ты крепко обнял меня у перил, словно я нужна тебе, и я так люблю тебя.

Завтра мы собираемся в Берн, так что я не смогу работать. Я лишь тогда счастлива, когда делаю то, что, как мне кажется, делаешь ты в это же время, и мне нравится, когда оба мы остаемся в одиночестве в наших комнатах, меняем стулья, смотрим сквозь стены и выглядываем в окно.

Ты далеко отставляешь сигареты, зажимая их между пальцами, и подчас кажется, что ты замыкаешься, проскальзывая в себя, как в свежевыглаженный костюм, а твои пустые туфли выжидающе стоят на полу, словно в предвкушении Санта-Клауса, и все твои вещи прикасаются к тебе и пахнут несбыточной сладостью.

Пупсик, ты мой?

Пожалуйста будь моим —

Я тебя люблю

Спокойной ночи

В конце письма Зельда нарисовала «балкон Ду-ду».

Рукопись, 2 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой, любовь моя —

Как печально, что мой рассказ нехорош, но я все равно люблю тебя, даже если тебе досталась глупая жена, которая ужасно счастлива слышать твой голос, такой восторженный и звонкий по телефону.

Дождь все льет и льет, и небо укутано медными тучами, будто после канонады, предвоенные тучи, тучи гражданской войны, и я чувствую себя совершенно опустошенной, скучающей и ужасно влюбленной в тебя, мой дорогой, мой собственный. Как я хочу, чтобы ты был здесь, и мы могли бы вытянуть ноги рядом друг с другом и ощутить себя в тепле, зарывшимися в постель, словно семена, посеянные в землю. Почему счастье, утешение и волнение пребывают там, где ты, и больше нигде на свете, и почему, когда ты рядом, в воздухе разливается спокойное тремоло, многообещающее и живое, словно вибрирующее плодородие?

Если я пытаюсь писать тебе, в этом нет смысла, потому что я слишком тебя люблю, а сама однообразна, как сверчок, который мнит себя беспроводной машинкой за моим окном, а я так ленива и сонлива пуще полуночи —

И обожаю Ду-ду

О, дорогой – Поцелуй меня на ночь

Прости меня за то, что я тут такая интеллектуалка. Я знаю, ты предпочел бы что-то милое, женственное и нежное

В эти весну и лето Скотт писал радостные письма друзьям о том, что Зельда почти поправилась и они часто катаются вместе на лыжах. В конце лета он с нетерпением ждал выписки Зельды из «Пранжена» и возвращения с ней и Скотти в Соединенные Штаты, чтобы там остепениться и сосредоточиться на работе. Он писал Перкинсу: «Зельда, слава Богу, здорова, и пишет потрясающие вещи. Мы отплываем в Америку на «Аквитании» 19 сентября… Мы собираемся в Алабаму, чтобы перезимовать + там я надеюсь закончить роман» (Correspondence 266).