Похоже, чтение мое застряло на «Алхимике». Мне не слишком нравятся персонажи, названные в честь смертных грехов или космических ситуаций. Впрочем, я продолжу —

Еще раз благодарю за книгу – и за всё – У меня в архиве есть еще две фантазии и рассказ о судье – этот мне особенно по душе – а еще я была бы тебе очень благодарна, если бы ты прочитал «Билет в театр»[222], чтобы посмотреть, есть ли возможность продать его в журнал —

Люблю

Почему ты не пошел на встречу выпускников?

Тебе не кажется, что материал слишком разнороден для сборника? Это меня беспокоит.

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Mon chère Monsieur:

Вот несколько заголовков – если не нравятся, можешь наклеить их на пузырьки с неизвестным содержимым в аптечке.

1) Равномерный ритм

2) Дождливое воскресение

3) Как это было

4) Что там произошло —

Я откровенно признаюсь, что они не слишком хороши, так я и не сильна сразу придумывать. Я дам тебе знать, если очередной мозговой штурм выявит нечто более подходящее.

«Жена автора» звучит так, как будто это интимные откровения о темной стороне нашей писательской жизни. Снова честно признаюсь, что меня от этого тошнит. Что касается твоей книги[223], было бы неплохо подсчитать, сколько принесли эти рассказы, и назвать книгу «Восемьдесят тысяч долларов» – а! Или «Слова» (звучит слишком уж экспериментально) – в общем, я не знаю, как назвать хоть что-нибудь. Будь у меня канарейка, она бы осталась безымянной – На сегодня всё – Хорошие идеи для заглавий можно почерпнуть в каталоге звукозаписей «Виктор» – именно там я обнаружила «Спаси меня, вальс» —

Не могла бы Скотти в следующий раз отправиться поплавать с миссис Оуэн – если она вернулась? Я все надеюсь, что ты появишься, но ты не появляешься – как, надо думать, Рождество и другие праздники не появляются до назначенного им времени.

Я стала опытной швеей и прачкой и, по сути, полностью готова стать тебе женой именно того типа, к которому ты питаешь наибольшее отвращение. Впрочем, я собираюсь почитать Карла Маркса, так что мы сможем устроить парад, если настанет когда-нибудь день исхода – бомбы на дома и сигару за каждого лорд-мэра, которого ты застрелишь.

Ладно —

Recevez, Monsieur, mes felicitations les plus distinguées – [Примите, месье, мои самые искренние поздравления – фр.]

И большое спасибо за совершенно бесполезный чек для миссис Оуэнс. Теперь, когда нет больше слепого тигра, я не смогла придумать, где его обналичить, так что порвала его так эмоционально и драматично, как того требовали $34.50 – Разумеется, с сотней получилось бы круче —

С глубочайшей преданностью —

Люблю

Рукопись, 1 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Дражайший До-До —

Я рада, что твое письмо оказалось таким благожелательным и веселым. Я от него совсем заскучала по дому – твоя очаровательная жизнерадостность всегда сулит столько светлого и счастливого в этом бурлящем мире. Как было бы здорово снова увидеть тебя и Скотти. Этот месяц только начался, а уже кажется бесконечным, хотя я понимаю, насколько это неблагодарная оценка.

Здесь мы тянем свою лямку. Рассказывать не о чем – играем в крокет в лучах заходящего солнца, под качающимися высокими деревьями, отбрасывающими тени на лужайку. Праздная жизнь. Вчера мы долго катались по знакомым дорогам и казалось совершенно фальшивым не вернуться домой в La Paix – Мужчины в ритме лета разравнивают поле для гольфа; мы играем в бейсбол, а вдалеке поля обращаются футуристическими узорами и, смешиваясь друг с другом, сползают в долину.

Я написала миссис Тернбулл; я написала панегирик ее ирисам. Проходя мимо старого сарая, ощущаю, что это место, несмотря ни на что, вызывает самые сладостные ассоциации. Мне очень жаль, что это обернулось для тебя таким кошмаром. Хотелось бы знать, что мы собираемся делать – и когда – и как долго

Насчет книг – это просто замечательно. Судя по газетам, Британская империя подвергается жестокой каре – Надеюсь, книга будет хорошо продаваться. Дорогой, любимый, ты достоин самого лучшего. Хочу, чтобы у меня было что предложить тебе, и, быть может, я отыщу в себе нечто, что бы ты мог полюбить – когда мне станет лучше[224].

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Дорогой:

Я так рада, что ты сходил к доктору Хамману[225] – В тот день у тебя были такие худые ноги, и мне невыносимо думать, как ты работаешь и работаешь, пока не начинаешь вываливаться из собственной одежды – Я бы хотела, чтобы ты поехал с Максом[226] и наполнил ее свежим ветром прохладного ночного леса. Там могли бы быть сосны в монастырском саду и небольшие вкрапления ярчайших сапфировых сумерек, а еще водопады, создающие гласные звуки, в которых ты мог бы рыбачить. И вода взбивала бы свет в прекрасную пену, и ты мог бы ощутить то, к чему не привык, а это всегда заставляет видеть весь мир как некий экспериментальный процесс.

Нечего поместить в это письмо, кроме летних облаков и неба, вздымающегося над теннисными кортами. Я играю весь день и внедряю очаровательную привычку не обращать вообще никакого внимания на судьбу. Первые листья падают на воды Мидоубрука – и я думаю о Гэтсби на его великолепном пневматическом матрасе – и о тебе, пишущем во французском пансионе, где до утра горит очаг, или в шаблонной дымке 59-й улицы, или в La Paix за виноградниками

Мне грустно, потому что я не могу писать —

Люблю-люблю-люблю,

дорогой

Подписанная рукопись, 4 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Дражайший До-До —

Спасибо за твое письмо. Поскольку за долгие годы, прошедшие за две недели, ты медленно таешь, обращаясь в мифическую личность, я расскажу о себе:

1) Я одинока.

2) У меня нет ни родственников, ни друзей, и я бы хотела завести знакомство с малайским воином.

3) Я не готовлю, не шью и не устраиваю в доме кавардак.

Больница «Шеппард Пратт» расположена где-то на задворках человеческого сознания, и меня можно там обнаружить в любое время между закатом сознания и началом старости.

Дорогой: Жизнь сложна. Существует так много проблем. 1) Проблема дальнейшего здесь пребывания и 2) Проблема, как выбраться отсюда. И я отчаянно хочу уехать в Гватемалу и катить на велосипеде до конца длинной белой дороги. Вдоль дороги растут ливанские кедры и тополя, древнее великолепие осыпается на иссохших выбеленных холмах, а туземцы спят в тени высокой серой стены. Поскольку здесь по радио очень красиво поет Грейс Мур[227], а малоизвестные короли позволяют себя убить тем, кого я считаю приспешниками Муссолини, специально для того, чтобы Лоуэлл Томас[228] не разочаровал почтенных старушек – все это весьма удручает.

Мы отлично покатались по лесу, горделиво пылающему последней отчаянной роскошью. Тропинки будто туннели в залежах драгоценных камней, все в зелени, золоте и пурпуре, а под кленами мир янтарный.