Д. О., пожалуйста, сделай, как я сказала. Ты не уверен в моих практических способностях, твое бытие другого порядка – но я но я гораздо спокойнее, чем когда приехала сюда, и если ты пойдешь навстречу, я не сомневаюсь, что моя схема – наилучшее решение.
Я не могу оставаться здесь вечно – и я вполне в состоянии о себе позаботиться. Это слишком разрушительно, когда на тебе лежит все домашнее хозяйство, а я упускаю годы жизни Скотти, как раз когда так хочу быть с ней и влиять на нее. Наши старые отношения никогда не восстановятся, не говоря уж об остальной жизни и денежных делах.
Позвони мисс Тизли сегодня же вечером и пришли чек —
Ты мой дорогой, и я люблю тебя – Мы собираемся в Ки-Уэст или поедем в Балтимор, или отправимся к профессору Бейкеру?[153]
Пожалуйста, ответь немедленно.
P. S. Доктор Сквайрс напишет завтра
124. Скотту
[Конец марта 1932]
Рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший:
Пришли мне немедленно – пусть это сделает Фримен – срочной доставкой:
1) Любые эскизы из моего портфолио, достаточно удобные для пересылки
2) две маленькие детские фотографии моей матери. Я нашла для них очаровательные рамки.
3) мою фотографию в танцевальной одежде
4) Судью
Пожалуйста, пусть он застрахует их, так как они представляют для меня огромную ценность —
Доктор Сквайрс не хочет, чтобы я писала, так что я собираюсь рисовать – наверное, с натуры. Я пошлю свой рассказ, как только он будет готов —
Дорогой, пришли мне все это побыстрей —
Д. О., я приеду домой, если смогу, чтобы помочь тебе переехать, упаковать вещи и обустроиться. В четверг я спрошу у доктора Майера. Давай возьмем с собой Джулию – если останемся в этой стране – Обучать людей так утомительно —
Дорогой, я люблю тебя. Ты без меня скучаешь? Этот месяц пролетел очень быстро. Кажется невозможным, что мы так долго в разлуке. Надеюсь, тебе понравится моя книга – или то, чем я некоторое время занята —
Уже поздно, и каждые пять минут в дверь просовывает голову сиделка, желающая убедиться, что я не придушила себя тенями и не пронзила лучами света —
Так что спокойной ночи, любовь моя – Пожалуйста, поспеши с вещами. Если он скажет «да», я приеду домой, так что надо тебе поторопиться —
Любимый —
Здесь холодно, и я бы хотела, чтобы ты вошел, посидел на моей кровати и поговорил, и мы могли бы рассказать друг другу то, чем не поделились прежде, и намекнуть на сокрытые тайны жизни, которые лишь мы способны прояснить – И я хочу, чтобы ты любил меня так, как тебе нравится, именно так, как ты и делаешь, и чуть-чуть радовался, что твоя тротиловая меренга – это не лимонный пирог, вместо того, чтобы ощущать, как ты неизбежно и должен, что это блюдо лучше подавать гурманам с более выносливым желудком, чем твой собственный —
Об этом я могу судить по твоим письмам – но я настойчива и напишу тебе любовное письмо, как только отыщу достаточно фраз, чтобы выразить себя —
Дорогой
Сегодня я чувствую себя очень самостоятельной и хочу быть дома, как мне кажется, или чем-нибудь заняться. Вынужденное бездействие сводит меня с ума просто невыносимо.
125. Скотту
[Конец марта 1932]
Подписанная рукопись, 2 стр.[154]
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший, мой обожаемый Д. О. —
Я и не подозревала, насколько хочу видеть тебя до самого вечера, когда ты телеграфировал, что задерживаешься – Здесь, живя так, что каждое действие является ритуалом, а любая малейшая частица затраченной энергии вызывает чей-нибудь интерес, остается совсем немного времени для того, чтобы воображать себя в далеких краях и сферах обычного существования. Проходит один день, за ним другой, а колыбель качается под непрерывно повторяющуюся колыбельную. Мое сердце обрушилось с глухим стуком, оттого что ты не пришел – Вот почему я была так раздражена и груба, обвиняя доктора Майера в Сицилийской вечерне и Варфоломеевской ночи[155].
Дражайший:
Доктор Сквайрс сказала, как тебя задело то, что я не послала мою книгу тебе, прежде чем отправить ее Максу. Я намеренно этого не сделала – зная, что ты сам поглощен работой, и искренне ощущая, что не имею права отвлекать тебя, чтобы узнать твое просвещенное[156] мнение. Кроме того, я знаю, что Макс ее не примет, и хотела бы внести исправления после того, как узнаю его мнение. Естественно, я, по своему обыкновению, торопилась поскорее сбыть ее с рук – Ты знаешь, как я ненавижу размышлять о том, что уже закончено: поэтому я так поспешно доверила ее почте, надеясь получить твою + Scribner’s критику, чтобы учесть ее при редактуре[157].
Скотт, я люблю тебя больше всего на свете, и если ты обиделся, мне очень жаль. Мы всегда всем делились, но мне кажется, что больше я не имею права возлагать на тебя каждое мое желание и потребность. А еще я боялась, что мы затронули одну и ту же тему[158]. Кроме того, не будучи уверена в качестве моей работы, поскольку состояние мое нестабильно, я опасалась язвительной критики, которую ты безжалостно – пусть и для моего же блага – обрушил на мои последние рассказы, бедняжки мои. В общем, я достаточно разочарована и готова кричать от этого ощущения бездеятельности, что нависает над моей жизнью и всем, чем я занимаюсь. Так что, дорогой мой, любимый, пожалуйста, пойми, что это не из-за каких-то обид я не обратилась к тебе первому – просто время и другие недостаточно регулируемые элементы заставили меня проявить помпезность по отношению к Максу —
У меня есть два рассказа, которые я сохранила, чтобы показать тебе, и классный набросок.
Я собираюсь начать пьесу, как только выясню насчет длины и тому подобного – для чего заказала книгу Бейкера —
Пупсик, пожалуйста, люби меня – жизнь так запутанна – но я тебя люблю.
Постарайся, дорогой – и тогда я вспомню, когда понадоблюсь тебе, и помогу.
Я люблю тебя —
Хотя письма Скотта Зельде, касающиеся ее романа, не сохранились, следующие ниже выдержки из его письма, адресованного доктору Сквайрс, а также телеграммы Максвеллу Перкинсу показывают, насколько он был возмущен и разгневан, но также и то, что изменения, которые в итоге потребовал Скотт, в действительности оказались сравнительно небольшими, а разногласия быстро улажены, и Скотт рекомендовал роман Перкинсу.
«Роман Зельды, или, вернее, ее стремление опубликовать его без всякого обсуждения, чрезвычайно меня расстроило. Во-первых, потому что в его нынешнем виде у него нет ни малейших шансов на успех, а во-вторых, из-за определенного материала, использованного в романе.
Как вам, должно быть, известно, я четыре года с перерывами работаю над романом, который повествует о жизни, которую мы вели в Европе. С весны 1930 года я не могу продолжать работу из-за необходимости содержать Зельду в санатории. Тем не менее, около пятидесяти тысяч слов существует, Зельда их слышала, и буквально целый раздел ее романа скопирован оттуда, скопирован ритм, использованный материал, даже формулировки и разговоры. Тут вы можете сказать, что общий опыт, переживаемый двумя людьми, является общей собственностью – каждый преобразовывает одну и ту же сцену в соответствии со своим темпераментом, и в результате она “выходит разной”. Как вы убедитесь из моего письма ей, есть всего два эпизода, которые я попросил ее сократить – оба она свела к анекдотам, но на них построены целые разделы моей книги. Ее собственный материал – ее юность, ее любовь к Жозану, ее танцы, ее наблюдения за американцами в Париже, прекрасные строки о смерти ее отца – здесь моя критика останется просто безличной и профессиональной. Но поняли ли вы, что “Эмори Блейн” – это имя персонажа моего первого романа, которому я подарил свои похождения и мнения, по сути автобиографию? Как вы думаете, его появление в романе, подписанном моей женой, в виде несколько анемичного портретиста… могло бы остаться незамеченным? Короче говоря, это ставит меня в абсурдное, а Зельду в нелепое положение. Если бы она решила рассмотреть нашу жизнь с неприязненной позиции и опубликовать свои выводы, я не мог бы ничего сделать, кроме как ответить тем же или промолчать, как и поступил бы – но эта смесь фактов и вымысла просто рассчитана на то, чтобы погубить нас обоих или то, что осталось от нас, и я этого допустить не могу. Использовать имя придуманного мной персонажа, чтобы предать в руки друзей и врагов, которых мы скопили на своем пути, интимные факты – Господи, мои книги сделали ее легендой, а ее единственное намерение – сделать из меня ничтожество посредством этого весьма скудного портрета. Вот почему она отослала книгу прямо в Нью-Йорк».
(Из письма Скотта доктору Сквайрс от 14 марта 1932 г.)