«Эллерсли», люди, играющие в поло, вечеринка миссис Ченлер[58] для Сесилии[59] – все это были попытки компенсировать снаружи недостаток внутренней пищи. Все что угодно, лишь бы нравиться, лишь бы увериться не в том, что во мне есть искра таланта, а в том, что я великий человек, взобравшийся на Олимп. И в то же время я знал, что все это чепуха – и та часть меня, что понимала, какая это чепуха, привела нас на улицу Вожирар.

Но теперь ты ушла в себя, прямо как я четырьмя годами ранее, в Сен-Рафаэле – и все это последствия твоего нетерпения из-за плохих квартир («Ну, если хочешь жилье получше, почему бы тебе не заработать немного денег?»), плохих слуг, из-за твоего равнодушия («Ну, если она тебе не нравится, почему бы не отослать Скотти в интернат?»). Твою неприязнь к Видору[60], твое безразличие к Джойсу я понимал – но разделить твой бесконечный энтузиазм и увлеченность балетом был не в состоянии. Где-то в глубине души я негодовал оттого, что меня эксплуатируют, не ты, а нечто, что я ужасно ненавидел – полное отсутствие счастья. Конечно, не так, как это было дома – ты была призраком, стирающим белье, щебечущим французские банальности с Люсьеном или Дель Планге[61] – я помню унылые поездки в Версаль, в Реймс или в Ла-Боль, предпринятые от неимоверной усталости от дома. Помню, как удивлялся: зачем я работаю, чтобы оплачивать счета этого заброшенного хозяйства. Я изменялся. В отчаянии я метался от крайней степени изоляции – то есть изоляции с мадемуазель Дельпланге – до бара «Ритц», где ко мне на полчаса возвращалось чувство собственного достоинства, часто с кем-то, кого я вряд ли видел прежде. Иногда по вечерам мы с тобой ездили в Буа – но вскоре я предпочел ходить в «Кафе де Лила» и сидеть там в одиночестве, вспоминая счастливые времена с Эрнестом, Хэдли[62], Дороти Паркер + Бенчли здесь же два года тому назад. Все это время, помнишь, я никого, кроме себя, не винил. Я жаловался, когда в доме становилось невыносимо, но, в конце концов, я не Джон Пил Бишоп – я платил за это работой, которую страстно ненавидел и которая давалась мне все труднее и труднее. Роман был словно мечта, с каждым днем улетавшая все дальше и дальше.

В «Эллерсли» стало и лучше, и хуже. Несчастье ощущается менее остро, когда человек живет с определенным трезвым достоинством, однако финансовое напряжение оказалось слишком велико. Между сентябрем, когда мы уехали из Парижа, и мартом, когда прибыли в Ниццу, мы жили из расчета сорок тысяч в год.

Но почему-то я почувствовал себя счастливее. Снова весна – и я увижу Эрнеста, которого как-то запустил в Америке, Джеральда и Сару, которые благодаря моему содействию смогли попробовать себя в кино[63]. По крайней мере, жизнь покажется не такой унылой; будут вечеринки с людьми, способными что-то предложить, разговоры с людьми, которым есть что сказать. А потом плавать и загорать, и молодеть у моря.

Все получилось замечательно, разве нет? С Джеральдом и Сарой мы не повидались. С Эрнестом я встретился, но то был куда более раздражительный Эрнест, с опаской сообщивший мне свое местонахождение, чтобы я не вторгся к ним пьяный и не поставил под угрозу его аренду. Моей самооценке не помогло и то, что полдюжины находящихся там людей оказались знакомыми. К тому времени, когда мы добрались до прекрасной Ривьеры, у меня развился такой комплекс неполноценности, что я и посмотреть ни на кого не мог, пока не напивался. Хотя там я еще и работал, и это необычное сочетание взорвало мои легкие.

Тебя уже не было – я едва вспоминаю тебя тем летом. Ты была просто одной из всех тех людей, которые относились ко мне с неприязнью либо оставались равнодушны. Мне не хотелось думать о тебе – ты во мне не нуждалась, и проще было вести разговор с Mадам Беллуа или, вернее, изливать ей душу и постепенно надираться. Я был признателен тебе за то, что в один прекрасный день ты пошла со мной к Докторам, но мы уже неделю были в Париже, и я уже не отличал проживание от умирания. И там, и там всё одинаково. Прогнившие квартиры, вонючая прислуга – балет перед глазами, испорченный рассказ, лишь бы пригласить Трубецких на обед, отравленная поездка в Африку. Ты сходила с ума и называла это гениальностью – я был близок к разорению и называл это всем, что приходило на ум. И я полагаю, все, кто был на достаточном расстоянии, чтобы увидеть нас за пределами наших бойких россказней о самих себе, догадывались о твоем почти маниакальном эгоизме и моем безумном пристрастии к выпивке. Под конец уже ничего не имело значения. Ближе всего к тому, чтобы бросить тебя, я был, когда ты сообщила, что считаешь меня голубком с улицы Палантин. Но теперь, что бы ты ни сказала, вызывало лишь какую-то отстраненную жалость к тебе. При всей твоей выдающейся наблюдательности и недюжинном интеллекте, я умею угадывать, без всяких оснований, даже с некоторым недоумением, откуда это приходит. Мне бы хотелось, чтобы «Прекрасные и проклятые» были более зрелой книгой, потому что все там – правда. Мы сами себя погубили – я на самом деле никогда не считал, что мы погубили друг друга.

Рукопись, 42 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Я только что написала Ньюману[64], чтобы он приехал ко мне. Ты говоришь, что думал о прошлом. Недели, что я не сплю больше трех-четырех часов, лежу, связанная бинтами, не могу читать и недомогаю, я делаю то же самое.

Было так:

Эксцентричность и возбуждение Нью-Йорка, репортеры и пыльные, душные гостиничные лобби, яркое солнце в оконных стеклах и вездесущая пыль поздней весны: импозантность Фаулеров и непрерывные чаепития с танцами, и мое эксцентричное поведение в Принстоне. Были голубые глаза Таунсенда, чемодан, источающий аромат сашé, и запах пастилы в Билтморе. Там всегда были Ладлоу и Таунсенд, и Алекс, и Билл Макки[65], и мы с тобой. Нам не нравились женщины, и мы были счастливы. Еще была квартира Джорджа[66] и его коктейли с абсентом, и золотистые волосы Рут Финдли в его гребне, и посещения редакций Smart Set и Vanity Fair – литературный студенческий мир, раздутый до невероятных размеров нью-йоркскими газетами. Были цветы и ночные клубы, и совет Ладлоу, благодаря которому мы переехали за город. В Вест-Порте мы однажды поспорили о морали, прогуливаясь у колониальной стены в одуряющем аромате сирени. Мы всю ночь просидели над «Кастетом и гитарой»[67]. Был дом у дороги, где мы покупали джин, и Кейт Хикс, и Морис, и яркие огни клуба Рай-Бич. Мы плавали в пучине ночи с Джорджем, пока с ним не поссорились, и ходили на вечеринки Джона Уильямса[68], где были актрисы, которые говорили по-французски, когда напивались. Джордж играл на рояле «Прижмись ко мне покрепче». Там были мои белые трусы, приводящие в ужас холмы Коннектикута, и купание в птичьем пруду у леди в сандалиях. Пляж, множество мужчин, безумные гонки по Пост-Роуд и поездки в Нью-Йорк. Мы вечно не могли снять на ночь номер в отеле, так молодо мы выглядели, и однажды в «Манхэттене» мы засунули в пустой чемодан телефонный справочник, ложки и подушечку для иголок. Я испытывала романтические чувства к Таунсенду, а он смылся на Таити – у тебя же случились интрижки с Джин Банкхед и Мириам. Мы купили «Мармон» на паях с Харви Файрстоуном и отправились на юг, через призрачные болота Вирджинии, красные глинистые холмы Джорджии, извилистые ручьи Алабамы. Мы пили водку в лунном свете на крыльях аэроплана и танцевали в загородном клубе, а потом вернулись домой[69]. У меня было розовое платье, которое развевалось на ветру, и очень пафосное серебристое, которое я купила с Доном Стюартом[70].