Мы переехали на 59-ю улицу. Мы ссорились, и ты сломал дверь в ванную и повредил мне глаз. Мы брели через заснеженный Центральный парк после бала в «Плазе», в «Бревурте» я спорила с Зои из-за Боттичелли[71] и ходила с ней покупать пальто для Дэвида Беласко[72]. У нас были бурбон и пряная ветчина, и Рождество у Оверманов[73], немало мы ели и в «Лафайете». Был еще Том Смит и его обои, и Менкен, и наши вечеринки в день Валентина, и тот раз, когда я весь вечер протанцевала с Алексом, и перекусы у Моллатов, где мы с Джоном[74] катались на коньках, и я была беременна, а ты писал «Прекрасных и проклятых». Мы приехали в Европу, и я болела и непрерывно жаловалась. Был Лондон и Уоппинг с Шейном Лесли[75], и клубника, крупная, как помидоры, у леди Рэндольф Черчилль. Еще была деревянная нога Сент-Джона Эрвина и Боб Хэндли в сумраке «Сесила» – Был Париж и жара, и мороженое, которое не таяло, и покупка одежды – и Рим, и твои друзья из британского посольства, и твое пьянство, пьянство. Мы вернулись домой. Там был «Пёс»[76] и обед в «Сент-Реджис» с Таунсентом, Алексом и Джоном: Алабама и невыносимая жара, наш почти купленный дом. Затем мы отправились в Сент-Пол, там у нас были сотни людей. Были индейские леса и луна на веранде, где мы спали, а я была на сносях и боялась ураганов. Потом родилась Скотти, и мы ходили на все рождественские вечеринки, и кто-то там спросил Сэнди[77]: «Кто этот твой толстый приятель?» Все было покрыто снегом. Мы болели гриппом и часто ходили к Кальманам, и Скотти окрепла. Приехал Джозеф Гергешеймер, и по субботам мы ходили в университетский клуб. Мы пошли в яхт-клуб, и у нас обоих случились несерьезные романы. Джо стал меня недолюбливать, а я так много играла в гольф, что заработала тетанию. Колли[78] чуть не умер. Мы оба обожали его. Мы приехали в Нью-Йорк и сняли дом, где нам было тесно. Были Вал Енгалычев и Тед Парамор, и обед с Банни[79] на Вашингтон-сквер, и пилюли, и доктор Лэкин, и мы ужасно поцапались в поезде на обратном пути, уж не помню из-за чего. Потом я привезла Скотти в Нью-Йорк. Она была кругленькая и потешная в розовом пальтишке и в чепчике, а ты встречал нас на вокзале. В Грейт-Неке всегда царили беспорядок и раздоры: из-за Гольф-Клуба, из-за Лис, из-за Пегги Вебер, из-за Хелен Бак, из-за чего угодно. Мы ездили к Рамси[80], и была та ужасная ночь у Макки, когда Ринг сидел в гардеробной. Мы виделись с Эстер и Гленном Хантером[81], и с Гилбертом Селдесом. Мы устраивали множество вечеринок: самую грандиозную для Ребекки Уэст. Мы пили светлый эль «Басс» и всегда ходили к Бакам или Ларднерам, или к Своупам, когда они не были у нас. Мы часто встречались с Сидни Говардом и настаивали на том, чтобы Билл Моттер проводил с нами выходные. Пили мы постоянно и в конце концов смылись во Францию, потому что в доме всегда было слишком много народа. На корабле едва не разразился скандал по милости Банни Берджеса. Мы нашли няню и отправились в Йер – и Скотти, и я заболели там, в саду, полном испанских штыков юкки и бугенвиллий. Мы поехали в Сен-Рафаэль. Ты писал, и мы время от времени ездили в Ниццу или Монте-Карло. Мы были одни и устраивали грандиозные вечеринки для французских авиаторов. Затем появился Жозан[82], и ты вполне обоснованно злился. Мы поехали в Рим. Мы ели в Castelli dei Cesari. Простыни были вечно сырые. Были отголоски Рождества и вечные прогулки. Мы прослезились, когда увидели Папу. Там были светящиеся тени Пинко и сияющие офицерские сапоги. Мы ездили во Фраскати и в Тиволи. Еще была тюрьма и Хэл Родс в Hotel de Russie, и мое нежелание идти на Бал движущихся картинок в «Эксельсиоре», когда я попросила Унгара Хокса отвезти меня домой[83]. Потом я ужасно недомогала, пытаясь зачать ребенка, а тебя это не слишком заботило, и когда мне стало лучше, мы вернулись в Париж. Мы сидели вместе в Марселе и думали о том, как хороша Франция. Мы жили на улице Тильзит, в красном плюше, и Тедди заходил к нам на чай, а на рынки мы ходили с Мерфи. Еще были Виманы и Мэри Хэй, и Ева Ле Гальенн, и прогулки на рассвете в Булонский лес, и вечера, когда мы все играли в «Ритце» в «свои соседи». Еще были Танти и ночи на Монмартре. Мы поехали в Антиб, и я все время болела и слишком часто пила Dial[84]. Мерфи остановились в Hotel du Cap, и мы их видели постоянно. Вернувшись в Париж, я от нечего делать стала брать уроки балета. В Рождество, когда приехал Маклиш, я опять заболела, и доктор Грос сказал, что бесполезно пытаться спасти мои яичники. Я постоянно болела и делала picqures[85] и все такое, а ты, разумеется, все отдалялся и отдалялся. Ты нашел Эрнеста и кафе «Де Лила» и вовсе не обрадовался, когда доктор Грос отправил меня в Сали-де-Беарн. На вилле Pacuita я болела непрерывно. Сара принесла мне вещи, и мы устроили обед для отца Джеральда. Мы поехали в Канны и слушали Ракель Миллер[86], и обедали под водопадом фейерверков. Ты не мог работать, потому что комната оказалась сырой, а еще ты разругался с Мерфи. Мы переехали на виллу побольше, и я уехала в Париж, где у меня удалили аппендикс. Ты все время пил, и после одной потасовки какой-то человек позвонил в больницу. Мы вернулись домой, и я хотела, чтобы ты поплыл со мной в Жуан-ле-Пен, но ты предпочел быть там, где повеселее: на пляже Гаруп с Морисом Гамильтоном, Мерфи и Маклишами. Затем ты отыскал Грейс Мур, Рут и Чарли[87], и лето пошло, одна попойка за другой. Мы спорили из-за Дуайта Вимана, и ты часто оставлял меня одну. Было слишком много народу и слишком много занятий: каждый день то одно, то другое, и дом наш всегда был полон. Часто случалось, что ты, с Джеральдом и Эрнестом, и вовсе не приходил домой. Были спящие англичане, которых я обнаружила, как-то спустившись утром, и Боб, и Мюриель, и Уолкер[88], и Анита Лус, всегда кто-нибудь – Алиса Деламар и Тед Руссо, и наши поездки в Сен-Поль[89], и записка от Айседоры Дункан, и сельские пейзажи, проплывающие сквозь дымку «Шамбери Фрез» и «Грав». Такое у тебя случилось лето. Я купалась со Скотти, если только не сопровождала тебя, по большей части против собственного желания. Потом у меня разыгралась астма, так что я чуть не умерла в Генуе, и мы вернулись в Америку – еще более отдаляясь друг от друга, чем прежде. В Калифорнии, хотя меня ты не отпускал от себя ни на шаг, сам вступил в вопиюще чувственные отношения с ребенком[90]. Ты сказал, что в твоей жизни я больше не нужна, и при этом устроил сцену, когда Карл[91] пригласил меня на ужин с ним и Бетти Компсон. Мы поехали на восток: я неустанно обустраивала «Эллерсли» и добилась успеха. Была наша первая домашняя вечеринка и ты, и Лоис – а когда в доме все было сделано, я стала брать уроки танца. Тебе это не понравилось, потому что ты увидел, что это делает меня счастливой. Ты злился из-за репетиций и настаивал на тренировках. Ты уехал в Нью-Йорк, чтобы повидаться с Лоис, а я познакомилась с Диком Найтом на вечеринке в честь Поля Морана[92]. И снова, хотя сам ты к тому времени основательно запутался в собственных чувствах, однако запретил мне видеться с Диком и был в ярости из-за письма, которое он мне написал. На корабле ты не обращал на меня ни малейшего внимания, разве что запретил остаться на концерте с этим, как его там звали… Думаю, не было в моей жизни ничего более унизительного и скотского, чем скандал в Генуе, которого ты, наверное, даже не помнишь. Мы жили на улице Вожирар. Ты постоянно был пьян. Ты не работал, и по ночам, когда ты вообще возвращался, тебя волокли к дверям таксисты. Ты говорил, что во всем виновата я, потому что весь день танцую. А что мне оставалось делать? Ты вставал к обеду. Ты не оказывал мне никаких знаков внимания, но жаловался на мою неотзывчивость. Все лето ты буквально не просыхал. Дошло до того, что я вообще перестала спать и у меня снова открылась астма. Ты злился, когда я не ходила с тобой на Монмартр. Ты приводил к обеду пьяных студентов и злился, что мне уже все безразлично. Мне начала нравиться Егорова – когда мы возвращались на пароходе, я сказала тебе, что боюсь, в наших отношениях с ней есть что-то ненормальное, и ты рассмеялся. Возник более или менее громкий скандал из-за Филипсона, но ты даже не попытался мне помочь. Ты вернул Филиппа[93], и я больше не могла вести хозяйство; он проявлял непокорство и вел себя оскорбительно по отношению ко мне, а ты не желал с ним расстаться. Я стала еще усерднее заниматься танцами – ни о чем другом я просто не думала. К тому времени ты был уже далеко, и я пребывала в одиночестве. Мы вернулись на улицу Палантин, и ты в пьяном угаре наговорил много такого, из чего я поняла не больше половины: но я поняла про наш ужин у Эрнеста. Только я не поняла, почему это так важно. Ты все чаще и чаще оставлял меня одну, и хотя во всем винил жилье или слуг, или меня, сам-то знал истинную причину твоей неспособности работать: то, что ты всегда полночи где-то шлялся и постоянно был болен и пьян. Мы поехали в Канны. Я продолжала свои уроки, и мы ссорились. Ты не дал мне уволить няньку, которую ненавидели и я, и Скотти. Ты опозорился на вечеринке у Барри[94], на яхте в Монте-Карло, в казино с Джеральдом и Дотти[95]. Много раз ты не приходил ночью домой. За все лето ты лишь раз зашел в мою комнату, но мне было все равно, потому что по утрам я ходила на пляж, днем брала уроки, а вечером гуляла. Я нервничала и недомогала, но сама не понимала, в чем дело. Я только знала, что с трудом выношу большие скопления людей, как на вечеринке у Уильяма Дж. Локка, и что хочу вернуться в Париж. Мы обедали у Мерфи, и Джеральд несколько раз сообщил мне весьма многозначительно, что Немчинова[96] сейчас в Антибе. Однако я все равно не понимала. Мы вернулись в Париж. Ты был несчастен из-за своего легкого и потому что потратил все лето впустую, а пить так и не перестал. Я все время работала и впала в зависимость от Егоровой. Я не могла выйти на улицу, если только не на урок. Я не могла следить за квартирой, потому что была не в состоянии разговаривать с прислугой. Я не могла пройтись по магазинам за одеждой, потому что все мои чувства были заняты без оглядки. В феврале, когда я так разболелась бронхитом, что мне каждый день делали ventouses[97] и две недели держалась температура, я все же должна была работать, потому что иначе не могла существовать на этом свете, но я по-прежнему не понимала, что делаю. Я даже не знала, чего хочу. Потом мы отправились в Африку, а когда вернулись, я начала соображать, потому что смогла ощутить, что происходит в других. Ты меня не хотел. Дважды ты покидал мою постель со словами: «Я не могу. Ты что, сама не понимаешь?» – Я не понимала. Потом был человек из Гарварда, потерявший ориентиры, и когда я захотела, чтобы ты пошел со мной домой, ты предложил мне переспать с угольщиком. На ужине у Нэнси Хойт[98] она предложила помощь, но хотя я чувствовала себя полумертвой, с головой тогда все было в порядке, так что я вернулась в студию. Люсьену[99] прогнали, но поскольку я ничего не знала от том, что там происходит, то не понимала, почему что-то не так. Я просто продолжала ходить туда. Люсьена вернулась, а потом снова ушла, вот тогда все и кончилось. Я отправилась в Мальмезон. Ты мне ничем не помог – я тебя больше не осуждаю, но если бы ты хотя бы объяснил, я бы все поняла, потому что всё, чего я хотела, это продолжать свою работу. У тебя были совсем другие дела: выпивка и теннис, и нам было плевать друг на друга. Ты ненавидел меня за то, что я просила тебя не пить. Пришла девушка работать со мной, но я ее не хотела. Я все еще верила в любовь и вдруг вспомнила о Скотти и о том, как ты поддерживал меня. В общем, в «Вальмоне» я была в агонии, и голова моя схлопнулась. Ты принес мне цветок и сказал, что он «plus petite et moins etendue» [еще меньше и еще неопытнее (фр.)] – Мы были друзьями – Потом ты его забрал, и я совсем разболелась, и некому было меня учить, и вот я здесь, после пяти месяцев мучений, страданий и отчаяния. Я рада, что ты нашел материал для истории Жозефины, и рада, что ты проявляешь такой интерес к спорту. Теперь, когда я больше не могу спать, у меня хватает времени подумать, и раз уж я так далеко зашла в одиночестве, то, наверное, смогу пройти и остаток пути – но я бы никогда не пожелала Скотти пройти через такой же ад, и если бы я была Богом, то не смогла бы оправдать это или найти причину, чтобы навязать такое, кроме того, что было, конечно, ошибкой любить моего учителя вместо того, чтобы любить тебя. Но у меня не было тебя, чтобы любить – не стало задолго до того, как я полюбила ее. Я только сейчас начала понимать, что секс и чувства имеют друг с другом мало общего. Когда я дважды за прошлую зиму подходила к тебе и просила начать все сначала, это потому что думала, будто серьезно запуталась в чувствах и готовилась к ситуациям, для которых не годилась ни морально, ни практически. У тебя была песня о жиголо: если бы такое пришло мне в голову, то помимо всей студии, в Париже нашлось бы еще 3 решения.
