Преданная

Передай, пожалуйста, мистеру Голдвин-Майеру, что из трех оплаченных пар обуви пришли только две.

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший Скотт:

Мне, похоже, и сообщить нечего, кроме как еще раз тебя поблагодарить. Я уезжаю во вторник, и отпуск обещает забренчать серебряным звоном на семейном древе.

Здесь холодно, но Эшвилл лучится сумрачным, восхитительным, вдохновляющим очарованием. Улицы упорядочены обезличенной доброжелательностью, и место кажется гордым и независимым. Когда я захожу в «Фатерс» или еще куда-нибудь, резкий запах мужественности напоминает мне о часах, которые мы низвели до неких забытых снов – я часто думаю о тебе.

Одно из самых духовно обогащающих человеческих усилий это мобилизация воспоминаний: поэтому я счастлива, возвращаясь домой. С каждой новой ориентацией все стороны жизни приобретают новые + более осязаемые черты, и так прекрасно ощущать свое право на наследование традиций этого места.

Мама говорит, что некоторые из друзей Скотти уже к ней обращались – так что, вполне возможно, что вечеринка состоится.

А пока: какой твой нынешний адрес? Вдруг я захочу тебе позвонить – или совершить что-нибудь столь же беспрецедентное.

Преданная

Рукопись, 3 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дражайший Скотт:

Домик такой чистый и солнечный и так благоухает отсутствием запахов. Есть только едва ощутимый дух утренней пыли и блеск тщательно исполняемых обязанностей. Розы цветут и распускаются приятными сладостными воспоминаниями; нам тепло, и мы достойны дарованной милости. Я все время скучаю по тебе. Солнце резвится на широких улицах, а магазины открыты дыханию субтропиков. Монтгомери исцеляет многие травмы.

Еще раз спасибо тебе за это счастье и за столь щедрый подарок. Не стоит и говорить, что Мама не собиралась обналичивать твой чек (тот, что предшествовал моему приезду). Однако визит обошелся дорого: больше топлива, чем обычно, и три лишних рта, а еще Мелинда[249], которая о нас заботится, так что я намерена оставить деньги от твоего первого чека здесь, у Мамы.

Она попросила меня особо отметить, что сама она чек не обналичивала, и, по ее мнению, ты проявил незаурядную щедрость, но если она потратит $50 на дополнительные расходы, то никакого другого подарка не нужно.

Неделя выдалась благодатной. Час за часом счастья; хочется проснуться среди ночи, чтобы и тогда ощутить это счастье.

Скотти приехала двадцать четвертого. Джерри Ле Гранд, Бетти Никрози, Энн Хаббард и Мисс Флауэрс встретили ее на вокзале и устроили настоящий вихрь (даже визуально). Девушки были столь очаровательны, что я затосковала о собственной юности. На первый взгляд они показались мне очень самостоятельными, красивыми и целеустремленными[250].

Скотт и Зельда в своем доме в Деллвуде, штат Миннесота, 1921

«Прекрасные и проклятые» с подписью Скотта и локоном Зельды

«Старая колымага отправляется в круиз»

Лейтенант Ф. Скотт Фицджеральд и Зельда Сейр перед первой встречей на танцах в загородном клубе в Монтгомери, штат Алабама, июль 1918

Весной 1939 года Скотт вступил в год алкогольных загулов. Пытаясь компенсировать то, что он не успел отправить доктору Кэрроллу деньги на поездку Зельды в Гавану с группой из хайлендской больницы, а также поддерживая иллюзию алкоголика, будто он способен контролировать ситуацию, в апреле 1939 года пьяный Скотт улетел из Голливуда в Северную Каролину и взял с собой Зельду в отпуск на Кубу. Он пил всю поездку. Зельде пришлось везти его в Нью-Йорк, где он был госпитализирован, и самой возвращаться в больницу «Хайленд». В этой поездке Скотт и Зельда последний раз видели друг друга.

С апреля, когда Зельда оставила Скотта в Нью-Йорке на попечение своих сестры и зятя, которые проследили за тем, чтобы он находился под врачебным контролем, и до декабря 1940 года, когда Скотт в сорок четыре года умер от сердечного приступа, их отношения продолжались только в переписке. К счастью, никто из них не мог знать, что после столь неудачной поездки другой уже не будет, и их последние письма полны надежд и планов на новые встречи.

По-прежнему бытует распространенное заблуждение, будто в то время, как Зельда томилась в психушке, Скотт (исключая работу над последним, незаконченным, романом) примерно тем же занимался в Голливуде. Однако письма, которыми Фицджеральды обменивались в эти последние месяцы жизни Скотта, свидетельствуют о совершенно противоположном. Ранее были опубликованы только четыре из писем Зельды 1939–1940 годов, в то время как напечатаны сорок четыре письма Скотта, что позволяет предположить, будто он писал ей гораздо чаще, нежели она ему. Это не так: за последние два года жизни Скотта Зельда написала ему по меньшей мере 142 письма, в то время как он писал ей не менее шестидесяти четырех раз. Нам повезло, что в это время он многие из своих писем диктовал секретарше, которая сохраняла напечатанные под копирку копии, так что в многое из корреспонденции Скотта сохранилось.

Хотя верно то, что Зельда так и не оправится от своей болезни и никогда не сможет жить самостоятельно. В 1939 году она пережила несколько достойных восхищения моментов, а в 1940 году она покинула «Хайленд» (после четырех лет госпитализации) и на некоторое время вернулась в Монтгомери пожить со своей матерью – награда, ради которой она упорно трудилась и которую заслужила. Точно так же и Скотт, хотя ухудшение здоровья, безусловно, привело его к смерти, встретил последний год своей жизни с достоинством и трезвый. Одно дело без страха смотреть в глаза жизни, когда ты на вершине – молод, талантлив и здоров, – и совсем другое, когда тебя преследуют болезни, долги и уверенность в том, что уже никогда не обретешь контроль над многими важными сторонами жизни. Возможно, в этом смысле последние годы брака Фицджеральдов – те, которыми в наибольшей степени пренебрегают биографы и исследователи – с наилучшей стороны раскрывают эту пару. Судя по письмам, у них было немало достижений и замечательных проявлений.

Не последним из этих замечательных проявлений было достоинство, с каким Зельда благополучно доставила Скотта в Нью-Йорк в финале их катастрофической поездки на Кубу. Препоручив Скотта своим сестре и зятю, Зельда постоянно писала ему – дважды еще прежде чем покинула Нью-Йорк, еще раз во время остановки в Балтиморе и много раз после возвращения в больницу «Хайленд», где прикрывала его перед врачами в надежде, что ей снова разрешат совместную поездку. В этих письма Зельда далека от того, чтобы обвинять его во всех причиненных им разочарованиях и неприятностях и вообще не упоминает его пьянство; она лишь выражает искреннюю озабоченность его здоровьем и постоянно заверяет в том, насколько достойным человеком его считает. Она трогательно уговаривает его приехать в Эшвилл или Трайон на поправку и надеется на их дальнейшую совместную жизнь.