Папа ужасно разболелся, но мама выглядит спокойной и умиротворенной.

Я забыла рассказать тебе, что озаглавила свой рассказ:

Все о синдроме Дауна!

Буду рада приезду твоей матери. Станет немного больше тебя. Скотти населяет дом вспышками Дудо, но я бы предпочла погрузиться в твой образ. По причинам, непонятным мне самой, я пишу одноактную пьесу о детях.

За твоим окном сверчат сверчки, и с деревьев тихо осыпаются листья. Боюсь, к твоему возвращению все деревья будут голыми и омертвевшими. Но это неважно, ведь мы будем друг у друга и сможем обеспечить себе тепло и безопасность —

Я не видела ни души с тех пор, как ты уехал, так что никаких сплетен – Мои друзья звонят по телефону, но дом – это пчелиный улей, и мне не хочется тратить время по пустякам.

Каждый вечер я читаю какой-нибудь из твоих рассказов. Мы пребываем в штиле времени, и многого я сделать не могу.

Део – прихвати с собой несколько пленок для камеры, чтобы мы могли сделать фильмы про нас.

Дорогой, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя

Спокойной ночи, любимый

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой, мой драгоценный:

Ветерок на улице теплый и мягкий, словно взмах кисти художника, и сухие листья опускаются в медленном ноктюрне. Вялыми спиралями плывет по ветру бесплодная меланхолия, вызывая чувства, подобно ночам в «По эту сторону рая». Лучезарный чувственный дождь осыпает верхушки деревьев, а тьма возмущенными клубами проталкивается вдоль улиц. Я люблю тебя и ненавижу, что тебя здесь нет, когда все так хорошо.

Я закончила свою одноактную пьесу и отправила Оберу все остальные мои вещи, так что нет, к сожалению, никакого оправдания моему безделью. Дом в порядке, и верные слуги усердны и вежливы. Мадемуазель действительно очень приятный человек и со Скотти тоже все в порядке, только вот тебя нет. Мне в основном так одиноко, что я подумала пригласить твою маму, просто чтобы ты не казался таким далеким. Пупсик – даже после прошедшей недели остается еще четыре – вот ужас так ужас.

Мы поехали в Пикетт-Спрингс, где есть чудесный дом, в котором прежде располагался штаб, а на месте твоей палатки теперь большая хлопкоочистительная машина. Это вызвало изрядную ностальгию. На ярмарочной площади одинокий слон предается зимней сиесте, а три льва стряхивают моль со своих грив. Есть во всем этом нечто чарующее, и в воскресение мы собираемся посмотреть, как упражняются акробаты. Это такой причудливый образ существования – под убогим навесом на сжатых хлопковых полях, с вечерним небом ползущим красной лавой по пыльным дорогам, словно все они вот-вот окажутся погребены под этим неистовым великолепием.

Нога изрядно мне докучает – поскольку я не могу заниматься спортом, то сплю кое-как, и прошлой ночью ко мне прибыла кавалькада полицейских, чтобы согнать кошку с твоей жестяной крыши – Но, впрочем, это была не шизофрения – Просто я легла спать с антологией О’Брайена[122]. Никогда я не видела столь единодушного и отвратительного отстаивания всего макабрического и анормального, мелодраматического и бесперспективного. Что за беспросветное разочарование обрушилось на человеческую душу и расплющило ее, превратив в бесформенную массу? Део – сдвинь паровой каток с наших размельченных сущностей —

Я так тебя люблю – Каждые пять минут я хочу послать тебе блестящую телеграмму, чтобы сделать тебя Дорогим-Понимающим, но я не в состоянии думать ни о чем, кроме того, что я люблю тебя – а ты, должно быть, уже к этому привык —

Дорогой —

Подписанная рукопись, 4 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дражайший, любовь моя:

Прошлой ночью мне приснился о тебе самый ужасный сон. Ты пришел домой с огромной копной седых волос и сказал, что поседел из-за переживаний по поводу вероломства. У тебя был вместительный кожаный кофр, о желании купить который ты всегда говорил, а в нем два огромных полотна, пейзажи с набивными тряпичными деревьями, свисающими, словно кукольные ручки. О, Пупсик! Я так тебя люблю и весь день словно помешанная из-за этого сна.

Люди валили толпами, каждый оставался на обед, всего десять, и все получилось очень удачно. Миссис Маккинни, Эва Мэй Кларк (пригодная для гольфа), Марджери Аллен? Вирджиния Юлия, Фрэнсис Стивенсон и директор Маленького театра. Он сказал, что поставит «Частные жизни», если я там сыграю. Я подумала, что он испарится со своими обещаниями, но он очень приятный.

Ты видел это в New Yorker?

Дорогой, с каждым днем я все больше скучаю – В эти душные дни, когда все ощущается интерлюдией после большого события, и леса интроспективны, а небеса стары и трезвы, я так хочу, чтобы ты был рядом со мной. Но сегодня прошла неделя – еще одна неделя, чтобы понять, как же я люблю тебя. Де-е-о.

Замечательно, что мы никогда не говорили друг другу оскорбительных слов и не делали ничего плохого. Разве не ужасно бы было, поступай мы подобным образом? Дорогой, я никак не могу начать писать. У меня нет того внутреннего счастья или отчаяния, которое оставляет человека свободным в запредельном мире воображения, а есть лишь застревание в ощущении, что когда ты вернешься домой, мы сможем быть счастливы.

Если подчас мы кажемся тебе тусклыми и далекими, дорогой, пожалуйста, все равно думай о нас, пусть даже это покажется бесполезным эмоциональным наказанием. Ты – все, что мне дорого на этой земле: прошлое обесчещено и отвергнуто, будущее скрючилось в настоящем; дару мне покой в моей единственной убежденности – что я люблю тебя. Это единственный пример в моей жизни, когда интеллект подкрепляет чувства. Какой же это был ужасный сон, дорогой, ужасный. Я не хотела жить, а ты сожалел лишь формально —

Как ни странно, я всегда вспоминаю Дольфа Паттерсона, когда думаю о Голливуде – Его иллюзии кажутся мне реальнее моего собственного спорадического отчаяния того времени —

Я ничего такого не имею в виду: я хочу, чтобы ты хорошо провел время и отовсюду взял все, что сможешь, и любил меня, если захочешь, и был добр —

Но я тебя люблю

Подписанная рукопись, 4 стр.

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой, о любовь моя!

Вчера я написала тебе такое глупое эгоцентричное бессмысленное письмо – меня преследовал ночной кошмар. Сегодня с десяти до двенадцати тридцати я играла в теннис с Нуни и минут десять мы плавали, и я радуюсь и ничуть больше не подавлена, разве что думаю, не встревожило ли тебя что-нибудь в том нелепом письме.

Дорогой, я дочитала «Все юноши печальные»[123] – кроме «Молодого богача», которого я приберегла на вечер. Они все такие хорошие – прекрасные рассказы. Хотелось расплакаться над «Самым разумным». Когда я читаю твои рассказы, ты становишься мне особенно интересен. Вряд ли я на самом деле так уж хорошо тебя знаю – но мне известно, что ты пахнешь, как одуряющая влажная трава, растущая у старых стен, а руки твои так красиво выглядывают из рукавов, и твой затылок – укрытая мхом пещера, когда в воздухе витает беда, и моя щека точь-в-точь укладывается во впадину на твоем плече.

Скотти и Мадемуазель сегодня катались верхом. Они в восторге – а Мадемуазель начала брать уроки бальных танцев. Я так рада, что она нашла себе какое-то развлечение. Дом продолжает прислушиваться к тебе, и нам ужасно одиноко.

Врачи говорят, что папа стремительно угасает. Я прихожу только раз в день и забираю маму на длительную прогулку, поскольку он в помутненном сознании, нас не узнает и, кажется, никого не хочет видеть.